В квартире, почему-то нельзя. На Верке какая-то тяжеленная дубленка до пола, прямо поверх мокрого полотенца и мужские тапки со стоптанным задником, в которых ее тридцать шестой утопает. Герман же не потрудился даже куртку накинуть, так и стоит — в небрежно расстегнутой рубашке и шлепках на босу ногу. На улице снег. Сигаретный дым белым облаком опутывает мужчину и девушку в темной тишине ноябрьской ночи.

— Расскажи, как ты во все это вляпалась, — в этот раз он не смотрит, да и голос звучит скорее устало, чем требовательно.

— Во что именно? — здесь, на улице Вере почему-то спокойнее. Может от того, что вряд ли ее будут бить или насиловать на балконе четвертого этажа хрущебы.

— В блядство. В наркоту. В разборки ОПГ. В прожигание жизни, в конце концов, — и вновь ровный тон, без капли тепла.

— Я не специально, — она затягивается, фокусируя внимание на алом ободке тлеющей сигареты.

— Смешно, — теперь Герман смотрит, саркастично выгнув бровь и походя при этом на театрального Мефистофеля.

— Да не особо, — Вера ежится от озноба, хотя в дубленке тепло. — Что дальше?

— Отходняк дальше. Причем довольно жесткий, учитывая сколько в тебя дряни влито. Утром пожалеешь, что ночью не сдохла.

— Ясно, ничего нового.

Герман смотрит уже с удивленным интересом. Приходится пояснить:

— Привычное состояние — хотеть сдохнуть. Только все никак не выходит.

— Рано. Ты еще показания не дала.

— Ты что, мент?

— Нет, — мужчина отворачивается и выдыхает в морозный воздух, — уже нет. Пойдем в дом, простынешь.

Неожиданная забота вызывает смех. После всего, что с ней сделали, после всего, что он видел, после залитого кровищей клуба и трупов на полу этот чудила переживает о ее больном горле? Вера хмыкает сначала тихо, затем клокочущий смех поднимается выше, раздирает изнутри и выплескивается хохотом. Она ржет в голос, до слез, захлебываясь в истеричном приступе, пока на соседнем балконе не загорается свет, а Герман не сгребает ее в охапку и не вталкивает в темноту комнаты.

Успокаивается Верка уже полулежа на диване. Дубленка распахнута, полотенце сползло и едва держится на груди, гигантские тапки качаются на ступне туда-сюда, вызывая очередное хихиканье. Больше похожее на плач, чем на смех, да и глаза уже влажные от слез. Герман возвышается над ней, смотрит, поджав губы, осуждающе качает головой, а затем внезапно садится на пол прямо у ног, снимает чертовы тапки и принимается массировать ступни. Девушка дергается, пытается сесть ровно, вырвать ноги из мужских рук, но ее держат крепко, настойчиво, хоть и не болезненно.

— Уймись уже и заканчивай цирк. — Ладони у Германа горячие, точно не курил только что едва одетый на морозе. От его прикосновений по телу разливается тепло, а язык развязывается сам собой.

— Шланг мертв?

— Ты про Сергея Кравчука? — согласный кивок и расслабляющая нега, поднимающаяся от кончиков пальцев выше. — Был жив, когда мы уезжали. Должен быть в лазарете при КПЗ. А вот закроют его надолго или легко отделается, зависит от тебя.

Герман чувствует, как девушка напрягается, но та дрянь, что все еще в ее крови не позволяет сопротивляться в полную силу. Да и его навыки массажа, похоже, никуда не делись. Знание акупунктуры пробивает на откровение не хуже сыворотки правды.

— Что случилось с Дмитрием Королевым, Вер? Я знаю, что ты была с Кравчуком в ночь исчезновения Короля-Димона. Видел вас.

Страшная августовская ночь. Такая далекая, будто прошла сотня лет или и того больше. Вкус сигарет с ментолом, не заглушающий гарь от сожжённого тела, незнакомый черный джип у подъезда…

— «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде…» — Вера тихо напевает под нос, прикрывая глаза. Сквозь ресницы видно, как недоумение на лице Германа сменяется пониманием:

— «Наутилус» тогда слушал, верно. Вера, не засыпай, рано, — массаж прерывается, и она недовольно бурчит. Эти мужские руки на ее теле — вновь без спросу, как все три месяца, но впервые за долгое время — не мука, а ласка. Душе больно, хочется скинуть ненавистные чужие ладони, а тело млеет, проваливаясь в покорную сонную негу. «Это не я, это та дурь, что была в ликере и в коктейле», — оправдание находится легко, а язык сам собой рождает слова:

— Димку убили. Шланг, то есть Кравчук. Застрелил в спину, а тело сожгли.

От впервые сказанной вслух правды становится легче, и фиалковые глаза, полные слез горькой памяти распахиваются, ловя взгляд серых. В них внезапное понимание и участие, словно бывшего мента подменили. Герман смотрит с теплотой и возобновляет массаж ступней.

— Ты знаешь подельников Сергея?

Вера одновременно мотает головой и пожимает плечами, сомневаясь в самой себе:

— По именам только двоих, остальных внешне. Это были новые парни, не Короля.

— Сможешь узнать? — пальцы Германа нажимают какую-то точку и по телу рассыпаются мурашки, вынуждая глубоко вздохнуть и потянуться.

— Одного в клубе замочили, другой вместо Димона сейчас чипки крышует и мастерскую моего бати, — от упоминания отца горло сводит, разбитое сердце пропускает удар и Верка на секунду приходит в себя. Что она делает здесь, едва прикрытая полотенцем, в непонятной квартире с едва знакомым то ли ментом, то ли бандосом?!

Смена настроение девушки не проходит незамеченной. Массирующие руки замирают, серые глаза глядят пристально, а затем Герман с неожиданным интересом касается очередного синяка — на сей раз чуть ниже колена:

— Это Кравчука художество?

— Нет. Это кий Ильича, — Вера едва успевает договорить, как щиколотку пронзает боль от внезапно жестко впившихся пальцев. Но стоит ойкнуть, как Герман отпускает, отстраняется. Выпрямляется резко в полный рост и нависает над ней.

— Рассказывай! — голос мужчины звенит, требует, приказывает и она подчиняется, уже в который раз.

— Шланг привез меня. Там была сауна с бильярдом, я не знаю района, было темно. Они… — Вера запинается. Даже под подавляющей волю наркотой рассказывать пережитое тяжело. Но Герман вынуждает, точно гипнотизирую.

— Они меня изнасиловали…. Вдвоем… — замолкает на миг и исправляется, — втроем, был еще третий, но он тогда только заставил отсосать, трахнул позднее, сегодня в толчке, пока я блевала.

Смотреть на мужчину девушка избегает. Достаточно того, что прожигающий взгляд дознавателя чувствуется даже сквозь опущенные веки.

— Когда они вместе меня…, — горло пересыхает, отказывается произносить, но она все-таки умудряется вытолкнуть ненавистное, — вместе меня имели, то заключили сделку. Я не знаю какую, но пожали руки, точно подтвердили договор. А после Ильич выебал Кравчука в жопу, а тот меня избил, чтобы молчала.

А дальше она затыкается, краснея от внезапного стыда, и хочет провалиться на месте. А Герман опять садится на корточки, приподнимает за подбородок двумя