— Пей, — приказывает громила с толстым хером, и она пьет, а он довольно ржет:

— Пойло-то «Секс на пляже называется». И ты догоняй подружку, — внимание охранника переключается на Наталу, устроившуюся под боком у Кравчука. Та недоуменно переводит взгляд с командующего на Шланга и поясняет:

— Я не такая. Я с ним, — ладонь с ярко-алым маникюром скользит по Серегиной ноге, замирая на колене. Парень дергается, раздраженно скидывая девичью руку. Громила Ильича громко ржет:

— Я не такая, я жду трамвая! Но мы тебя поставим на рельсы и направим в общественно полезное русло, как завещал великий вождь — при коммунизме все бабы будут общие!

На этих словах, охранник резко рвет Веркину блузу, тянет вниз вместе с лифчиком и под довольный гогот собравшихся впивается в обнажившуюся грудь.

Краем глаза Вера замечает округлившиеся от ужаса глаза подруги, и потупленный отрешенный взгляд Кравчука. Но Смирновой почему-то похер на происходящее — голова раскалывается от громких басов, ВИП зона и весь танцпол плывет радужными кругами, а желудок крутит. Ей откровенно плохо, того и гляди стошнит, и этот еще сторонник общественной собственности тискает так, что вырвет ее на его белую футболку, не иначе.

— Мне нужно выйти, — тихое, едва слышное остается без ответа за общим шумом. Верка гасит тошнотворный позыв и, превозмогая отвращение, ластится к громиле:

— Пусти в туалет, пожалуйста.

Мужик понимающе хмыкает, но вместо того, чтобы отпустить, увязывается следом.

— До приезда Ильича дотерпеть не могла? — подмигивает он шатающейся Верке и лапает за задницу. Желудок девушки сводит спазмом, а перед глазами темнеет. Она еле успевает распахнуть дверь сортира и склониться над толчком. Измученный организм исторгает из себя вонючую желчь вместе с ядрено-розовым коктейлем. Длинные волосы мешают, свисают вперед, пачкаются в блевотине, пока Вера пытается удержаться на ногах, упираясь руками в бачок унитаза. Вероятно, ее поза, открывающая резинку чулок и светящая алый атлас стрингов, служит для бандоса командой к действию. Громилу не смущает ни распахнутая дверь общественного сортира, не блюющая в «белого друга» обдолбанная девка.

Юбка задирается до пояса, ластовица трусов отодвигается и в вагину лезет тот самый короткий и толстый, что неделю назад изучал возможности Веркиного рта. Девушка дергается, скрючиваясь, исторгая из себя новую порцию рвоты, а сзади толкается, давит, никак не желая помещаться в узкий проход очередной насильник.

Ниже уже некуда — в блевотине, соплях и слезах она цепляется за толчок, едва не ныряя в унитаз, а громила смачно плюет на руку, смазывая хер для лучшего проникновения. Боль и восторженный стон возвещают об успешности очередной попытки. Грязные светлые космы болтаются перед лицом, голова то и дело бьется о фаянс, рот пересыхает от бесконечного истошного крика, который теряется в доносящемся из клуба шуме и громком поросячьем повизгивании раздирающего пизду ебаря.

Что пытка кончилась, Вера сознает не сразу. Просто внезапно она оказывается одна, сидящая на кафельном полу в обнимку с унитазом. В сортире никого, а за дверью вместо музыки какой-то грохот, громкие хлопки и визги. Вера с трудом поднимается на ноги и тащится к раковине, одергивая на ходу юбку. Из зеркала глядит опустившееся чудовище, какие-то три месяца назад бывшее вызывающей всеобщую зависть королевой района.

За дверью кричат, и кто-то громко колотит в стену, а ей хочется, чтобы все заткнулись — голова раскалывается, ноги еле держат, сознание то и дело проваливается в темноту. Еле-еле получается умыться и попытаться очистить волосы. Она засовывает голову под кран и то пьет гадкую хлорированную воду, то просто стоит с закрытыми глазами, чувствуя, как холодная влага смывает косметику, слезы, рвоту. Оставляет только грязь, навсегда въевшуюся в ее истерзанную душу.

— Глянь-ка, одну шмару пропустили! — в сортир вваливаются двое — бритоголовые мордовороты под стать Кравчуку. Незнакомые, хотя Верка вообще с трудом понимает происходящее. Ее подхватывают под руки и, бросив попытки поставить на ноги, волокут в зал. В коридоре и дальше ослепительно болезненно светло — вместо светомузыки и неона — лампы дневного света. На полу лужи темной жидкости и запах, от которого опять накатывает тошнота — пороха, гари, крови. Распластанный Димон вновь всплывает в памяти, и она спотыкается, повисает на держащих ее. Чьи-то ноги перегораживают проход. Тягучая ржавая лужа растекается под распластанным телом. Кровь!

Вера дергается, пытается переступить, но платформа липнет, вязнет, пачкается, а в голову приходит узнавание — насильник из сортира, охранник Ильича — мертвый перед ней, на белой футболке алое пятно и дыра от огнестрела. А впереди в развороченном задымленном зале еще трупы, стоны, бабский вой и с десяток, не меньше, одинаковых бритоголовых парней, держащих на мушке уцелевших из Серегиной бригады.

— Ребятушки-козлятушки, ваша мама пришла, пиздюлей принесла. Кто разрешил без спроса беспределить, девок портить, дурь толкать?

Смутно знакомый голос принадлежит высокому мужику в темном костюме, шагающему среди стоящих на коленях поверженных братков.

— Данилыч, тут еще чикса, куда ее? — спрашивает один из держащих Верку. Названный Данилычем отмахивается, указывая на ВИП зону, где за оборванной шторкой жмутся друг к дружке зареванные девицы, среди которых Наташка. В кресле перед девками сидит полный лысеющий мужчина в очках и (Вера даже несколько раз моргает от удивления) пьет чай.

— Не чикса, а девушка, — высокий брюнет в темном костюме оборачивается, и пронзительные серые глаза оглядывают Верку от сетчатых чулок до мокрых, прилипших к лицу волос. Она уже встречала этот взгляд — только когда и где никак не вспомнить. Мужчина внезапно теряет интерес к остальным и переключается на нее. Подходит медленно, вальяжно, переступая через неподвижное тело одного из подельников Шланга, кажется, того самого, кто кинул зажигалку в погребальный костер Короля. Заносит руку с пистолетом.

Она вскидывает ладони и вжимает голову в плечи: «Только не по лицу!»

— Тш-ш, зайка. Что дрожишь? Я не монстр какой.

Верке страшно, хоть в обморок бахнуться, хоть обоссаться — платформа туфель до середины в крови. Чужой пока что. Но она поднимает лицо и смотрит. Потому что внезапно хочет жить и плевать, что залетный бандос раздевает ее взглядом, крутя в пальцах дымящийся ствол.

— Чо, Варшавский, в твоем вкусе? — ржет толстый очкарик, но брюнет не удостаивает его ответом. Убирает оружие под пиджак, подцепляет девичий подбородок двумя пальцами, вынуждает смотреть вверх, а не под ноги.

— Что тут делаешь?

— Все! — Верка брякает не думая, лишь бы еще потянуть время. Слышит смех и поднимает на мужчину красные заплаканные глаза. — Я…. я сосу хорошо.

Теперь ржут почти все:

— Реально? А профессия то