муравейнике, и где в порт каждый день заходили большие корабли из-за моря. Люди, говорящие на сотне чужих языков, сходили с этих кораблей на берег, и с охотой покупали диковинные для них вещи – бронзовые статуэтки богов, лаковые шкатулки с росписью, вырезанные из кости фигурки зверей, птиц, лесных и морских духов, невесомые полупрозрачные фарфоровые чашечки. На корабли грузили товары, и среди них, конечно же, бумагу. Тридцать листов с одноусым драконом и волнистой хризантемой попали к другому купцу, ведшему дела с чужаками, а от него – в трюм одного из больших кораблей, который вскоре вышел в море.

* * *

С тех пор, как пар сменил парус, и мир стал совсем маленьким, восточные товары уже не были так дороги, как прежде, но всё же приносили неплохую прибыль. Лавки с ними можно было встретить по всему городу, куда пришёл после долгого плавания корабль, а в домах горожан – и состоятельных, и попроще – обязательно отыскалось бы что-нибудь, сделанное руками заморских мастеров. Кто мог себе позволить, заваривал в фарфоровых чайниках ароматный чай, подвешивал на стену коллекцию богато украшенных сабель и кинжалов, или просто расписной веер. Хорошим тоном считалось подарить на день рождения костяную фигурку тонкой работы, ну а бумага, доставленная из-за моря, ценилась во много раз выше той, что изготовляли на здешних мануфактурах. Неудивительно, что любая контора, желавшая подчеркнуть свой престиж и значимость, вела всю переписку только на таких листах.

Неудивительно и то, что внушительного вида господин с пышными седыми бакенбардами и тяжёлой золотой цепочкой карманных часов, пересекавшей его жилет, предпочитал делать такие покупки сам. В любую другую лавку он посылал слуг, но бумагу и прочие принадлежности выбирал всегда лично, как в те далёкие уже времена, когда его дело только начиналось, когда сам он был ещё худ как щепка, бакенбарды – огненно-рыжими и совсем коротенькими, а часовая цепочка – изготовленной из простой латуни.

Книготорговец, много лет уже знакомый с этим своим покупателем, с поклоном встретил его на пороге, и выложил на прилавок товар. Господин отобрал пачку превосходных белоснежных листов для деловой переписки, и другую, нежного кремового цвета, – для личных писем, когда хозяин магазинчика обратился к нему:

– У меня есть только что полученная партия, но с небольшим дефектом… Если желаете взглянуть…

Покупатель пожелал, и на прилавке тут же появилась стопка из тридцати листов ин-плано.

– Видите ли, водяной знак… Вот тут, взгляните…

Господин несколько секунд изучал на свет дракона с одним усом, потом повернулся к продавцу:

– Возьму за полцены, на конверты.

* * *

Из конторы в деловом центре бумажные листы, пересёкшие три океана, снова пускались в путь. Сделанные на одном из северных островов далёкого восточного архипелага, и добравшиеся до архипелага западного, они теперь отправлялись дальше, в разные концы света. Чаще всего – на судах, в основном паровых, с гремящими и стучащими в трюмах мощными машинами; иной раз – на великолепных многомачтовых парусниках, способных, кажется, обогнать сам ветер; а однажды такое письмо даже попало в почтовый мешок, который повёз по воздуху толстый, как кит, дирижабль.

Одна из дочерей седого господина давно уже жила с мужем и детьми на континенте, и под конец года, когда на улицах раскинулись рождественские ярмарки, а в домах запахло хвоей и сладостями, почтальон доставил посылку – большую деревянную коробку, для упаковки которой пришлось использовать сразу два листа бумаги. В одной её половине, в облаке деревянных стружек, оказалась прехорошенькая кукла для младшей внучки, а в другой – целая армия изумительных оловянных солдатиков для старшего внука.

Слуга, получавший и распаковывавший посылку, забрал себе бумагу: ему понравилось, что, даже пробыв в дороге и попав под лёгкий снежок, который явился вместе с почтальоном, обёртка ничуть не пострадала. На досуге молодой человек аккуратно нарезал листы ин-октаво, чтобы удобнее было использовать для письма. Писал он, правда, с ошибками, старательно выводя каждую букву, но всё равно очень гордился этим своим умением, и потому каждый месяц отсылал весточку о себе в маленькую горную деревушку, откуда был родом. Там старенькая мать, получая письмо, приходила с ним к кюре, и тот, сломав сургуч и развернув лист, словно говорил с ней голосом сына.

У слуги ещё оставались несколько таких листов, когда меньше чем через год «золотая эпоха» закончилась – резко и вдруг, как оборванная на несыгранной ноте мелодия – и мир завертелся в лихорадке большой войны. Следующее Рождество многие улицы городов по всему континенту встретили без ярмарок и украшенных елей, без сладостей и радостного смеха. Поздравления сменились молитвами, в которых оставшиеся дома просили за тех, кто отправился на поля сражений. Просили и в маленькой горной деревушке, хоть и далёкой от фронтов и битв, и полные слёз глаза день за днём всматривались то в пыльную, то в занесённую снегом дорогу, в надежде увидеть скорчившуюся на ветру фигурку почтальона.

* * *

В нескольких кварталах от того дома, где служил и откуда отправился на фронт молодой человек, до войны вдоль набережной раскладывали на маленьких столиках, на парапетах или просто на земле, свой товар букинисты. Ещё не был толком подписан с помпой оглашённый мирный договор, а старые книги, фотографии, газеты, журналы, конверты, письма, дневники, записные книжки и гравюры снова раскинулись вдоль реки, как выброшенные на её берег осколки навсегда потерянного прошлого. Потёртые переплёты, пожелтевшие страницы, выцветшие чернила и осыпавшаяся типографская краска хранили в себе мысли и чувства тех, кто ушёл, и миру, жившему надеждой на будущее, не было дела до минувшего.

Союзный солдат – высокий, крепкого сложения малый, с широкой улыбкой и громким голосом – выудил однажды из этой пёстрой мозаики записную книжку: простую пачку сероватых листов, переплётом которым служили два кусочка такого же серого картона. Обложка была сшита из клочка сильно потёртой кожи – похоже, вырезанной из вражеского армейского ранца. Предыдущий хозяин не успел исписать ни страницы, зато под передним форзацем, между кожей и картоном, обнаружилась маленькая фотография девушки в костюме горничной, смущённо улыбавшейся в камеру, а под задним форзацем были заложены два листа плотной бумаги.

Но находки эти были сделаны покупателем уже дома, спустя несколько месяцев. В то время большие лайнеры один за другим отваливали от причалов, перегруженные демобилизованными со службы солдатами, амуницией, не израсходованными военными припасами и собранными на чужой земле трофеями. С теми, кто возвращался за океан, пересекали солёную воду странные сувениры: медали и пуговицы от вражеских мундиров, парадные сабли и оловянные ложки,