удобно было бы в отчетах писать: «Девок Аленку и Ульянку из Кологреевки унес лесной дух». Но только вряд ли начальству такая бумага понравится.

– Скажу тебе, Григорий, бабка подозрительной выглядит, – подал вдруг голос до того молчавший Козьма Иванович. – Проверить бы ее. На всякий…

– Как скажешь, – пожал плечами пристав и крикнул в открытое окно, где невдалеке стоял второй урядник. – Эй, Назар!

– Да, ваше благородие!

– К бабке сходи… как ее… Ханифе! Травница это местная, пусть тебя отведут. Потормоши там ее хорошенько, может, кроме лебеды и крапивы что полезное из нее вытрясти сумеешь.

– Будет сделано!

– Так… О чем я, – пристав протер краем вышитой скатерти запотевший лоб. – Ты-то сам, Гордеич, мне тут комедию не разыгрываешь, а? Может, приданое давать не хочешь, вот и спрятал девку? Что – Козьма много просит? Да не кипятись ты! Шучу я… Ладно, не было дружков, но подружки-то были?

– Были, – сухо кивнул Всеволод Гордеевич. – Считай каждый день у холма вечеряли. Ульянка пропавшая – как раз одна из них.

– Позвать бы их для беседы…

– Яська! – крикнул староста. – Ты реветь там перестала? Кликни Аленкиных подружек, да побыстрее! Как их там по именам-то? Сама лучше знаешь, кого звать. Шевелись давай!

Подружки явились через несколько минут. Пристав осмотрел их флегматичным взглядом. Ну, ясно все. Первая красавица деревни, видать, самых неказистых себе в товарки подбирала. Одна серая да тощая, с запавшими глазами. Совсем смотреть не на что. Вторая ничего так – рыжая, сдобная. Эти рыжие покушать любят. Да ее, поди, от еды и оторвали только что – щеки вон надула. Ну, а третья… Третья, черноглазая, в отличие от подружек, смотрела не в пол – а прямо перед собой. С вызовом так. Ох, дерзкая девка, стервой вырастет… Такие обычно языкатые да приметливые.

– Ну что, девоньки, не боязно ли вам?

Первые две брови удивленно вскинули, и только та, третья, с вызовом ответила:

– А чего нам бояться, ваше благородие? – и глазами сверкнула.

Ох, стерва…

– Подружки ваши пропадают одна за одной. Как думаете, кто следующей будет?

Тощая ахнула испуганно, рыжая залилась слезами, а черноглазая не моргнула даже:

– А вы что же, со жребием приехали? Кто палочку короткую вытянет – ту и забирать будете?

– Не дерзи, Веська! – вклинился староста Гордеич. – Ишь, язык отрастила как помело. Отвечай служивому человеку как положено!

– Прощения прошу, – улыбнулась Веська. – Мы девки глупые, что с нас взять? Боязно очень, Всеволод Гордеич, вот и мелем чепуху.

– Староста говорит, вы каждый вечер собирались на закате, так? – спросил Григорий Филатович.

– Верно, – ответила она, а остальные молча покивали.

– И накануне все были?

– Все, кроме Ульянки.

– А Аленка что? Как себя вела? Как обычно? Может, довольная была или опасалась кого?

– Ясное дело – опасалась, – ответила Веська как ни в чем не бывало.

Старосты аж подпрыгнули, а пристав подсобрался и спросил вкрадчиво:

– И кого же, девонька?

– Так Хасановича. Сама сказала, что боится его после кражи-то да публичной порки. Страшилась, что на его дочку-воровку указала, а он мстить будет за позор.

– Какой кражи? Какой порки? – повысил голос Григорий Филатович.

Веська простодушно пожала плечами и глазами похлопала, а пристав уставился на старост:

– Что у вас тут творится вообще?

– Была кража, – вздохнул Всеволод Гордеевич. – Накануне того, как Аленка исчезла. Серьгу у ней девка стянула, Сергея Хасановича дочь. Призналась потом. Так мы сами… разобрались. Чего шум поднимать-то.

– Подаренную на сватовство серьгу? – очнулся вдруг Козьма Иванович.

Гордеич кивнул.

– Вижу я, как вы разобрались, – пристав стукнул кулаком по столу. – Кражи, самосуд, люди пропадают… Бардак у тебя, Гордеич, что тут скажешь. А вы девоньки, подтверждаете, что так все и было?

Первые две послушно закивали.

– Ну, дело ясное, – вынес вердикт пристав. – Этот ваш Хасанович и причастен. Сначала Аленку порешил, а потом и подружку ее как свидетельницу.

Всеволод Гордеевич перекрестился:

– Да что ты, Григорий, говоришь такое. Жива моя дочка! Он же с нами ходил, ее искал…

– А это, Гордеич, называется мудреным словом конспирация. Прикинулся овцой в стаде, чтобы не отличаться от остальных. Знаем, проходили. Тут у вас не допросишь никого толком. В Покровку свожу вашего Хасановича, там и признается как миленький. Эй, Назар, Федор! – крикнул он в окно. – Вернулись? Что там у вас?

– С гончаром поговорил, да особо без толку, – отозвался один урядник. – Показания записал.

– А бабки так вовсе дома не было! – откликнулся второй. – В лес ушла!

– Да и черт с ними! Собирайтесь, подозреваемого пойдем брать.

И, тяжело громыхая сапогами, вышел.

Выводили Хасановича из дома двое урядников. Он и не сопротивлялся, сверкнув напоследок перед всеми свежей ссадиной на левой скуле.

Зевак много собралось: деревня маленькая, слухи быстро разлетаются. Мужики процессию провожали исподлобья – так сразу и не поймешь, что там себе думают. Ну, взяли и взяли. Чай не абы кто, а служивый человек приехал, порядок знает, кого попало не арестует.

Жена же, Таисия, бросилась вслед, рыдая и заламывая руки. За подол ее цеплялись двое пацанов-погодок. Райка-воровка после порки на людях больше не показывалась.

Таисию старосте по-своему было жалко. Кормильца увозят – пока неясно, надолго ли. И вообще непонятно, вернется ли он когда-нибудь. Но властям, как говорится, виднее. Однако староста заметил, как вокруг нее, вышедшей проводить мужа, мгновенно образовалось пустое пространство.

Это они умеют, как никто другой. Староста уже наблюдал такое: как будто человек еще здесь, стоит рядом – а уже не со всеми, а где-то там, за незримой чертой, которую только что провели остальные.

Переступит ли обратно? И такое случалось. Только оно… как будто дождь закончился, а земля под сапогом все равно чавкает. Запомнят. Навсегда запомнят, даже если Хасанович вернется, и вины его не найдут.

Всей душой Гордеич в этот момент желал, чтобы так все и случилось. Иначе выходило совсем страшное: Аленка не жива уже, и подружка ее тоже. Нет, в такой исход староста верить не желал категорически. И с трудом себе представлял, как такое известие переживет супруга.

– Ну, ждите вестей вскорости, – сообщил старостам Григорий Филатович, когда урядники погрузили дядьку Сабира в обитую железом будку.

– Ты, Григорий уверен? – спросил Всеволод Гордеевич напоследок. – Может, ошибся все-таки, и жива моя дочка?

Червяк сомнения точил его еще сильнее, чем раньше. Но напрямую возражать приставу староста не решился. Власть все же какая-никакая.

– Вот увидишь, Гордеич! – усмехнулся пристав, залезая на своего серого конька. – Как только увезу отсюда вашего Хасановича – враз девки в деревне пропадать перестанут. Помяни мое слово!

И ударил хромовыми сапогами коня в бока, посылая