Глава 12

Глава 12

Пристав Григорий Ерохин приехал в Кологреевку к вечеру – толстый, важный, с блестящими медными пуговицами на мундире, который с трудом сходился в груди и на животе.

Но больше пуговиц на деревенских мальчишек произвела впечатление повозка, которой правили два урядника. Большую четырехколесную телегу с крытой будкой, обшитую сверху железом для прочности, прикатили два огромных гнедых тяжеловоза. Мелюзга так и шастала вокруг, норовя рассмотреть диковину вблизи и почти не обращая внимания на урядника, который и цыкал-то на них нехотя – лишь для виду.

Мальчишки излазили всю телегу, сновали под днищем, ковыряли ногтем железные листы, заглядывали в крохотное окошко, забранное решеткой. Внутри будки было пусто – лишь остатки прелого сена валялись на полу, и вдоль стены была прибита узкая доска. И духота страшная – как в бане.

Впечатлений набралось – на месяцы вперед.

Сам пристав приехал верхом на сером, в яблоках, мерине. Спешился, оглядел тоскливым взглядом приземистые домишки Кологреевки и тяжко вздохнул.

Выдернули из покоя и безделья в эту глушь – и всё из-за каких-то бабьих истерик. В иной раз Григорий Филатович плюнул бы на такую пустяковину да послал просителя куда подальше. Но беда серьезнее оказалась: пропала дочка старосты, она же невеста сына другого старосты. Деваться некуда – пришлось ехать.

Пристав был уверен, что дело яйца выеденного не стоит. Иначе ж придется бумаги лишние писать, составлять протоколы, тратить усилия, брать на себя ответственность… Но и со старостами портить отношения нельзя. Оставалась одна надежда – что оно как-нибудь само рассосётся…

Григорий Филатович еще раз обвел мрачным взглядом эту губернскую тьмутаракань, кучно уместившуюся между лесом и погостом, и прошел в избу.

– Извольте откушать, ваше благородие, с дороги-то. Утомились поди… – склонилась жена старосты… как там ее… Анна вроде.

– Изволю, – благосклонно кивнул пристав и уселся за накрытый стол.

Кормили тут и правда неплохо. Щей налили, карасей подали жареных, блюдо с пирожками пододвинули ближе. Григорий Филатович разломил румяный пирожок – с яйцом и зеленым луком. Ну, не так уж и плохо. Ради таких пирожков, может, и стоило трястись полдня по жаре.

Баньку что ли затребовать? Пристав представил, как отмокнет после тяжелой дороги в парной, нагреется как рак, выскочит в прохладную ночь, обольется ледяной водой, выпьет медовухи, закусит пирожком… И тут же головой помотал, отогнав чудесное видение.

Нет, задерживаться тут нельзя. Быстро дело сделать – и домой. Баню и там истопить можно. И медовуха в кладовой имеется. А пирожков надо попросить с собой завернуть на обратную дорогу.

Оба старосты сидели напротив, пока Григорий Филатович ел. Всеволод Гордеевич к пище не притронулся, только квас прихлебывал, а Козьма Иванович рассеянно катал по столу хлебный мякиш.

– Добро, – кивнул пристав, наевшись и отодвигая пустую тарелку. – Спасибо хозяюшке, угодила. Ну что, мужики? Что до меня разузнать успели?

– Да ничего толком, – отозвался Гордеич. – Не видел никто девок, следов нет. Всю округу обыскали – ни ленты, ни кисточки с пояса… Как в воду канули. У Матвея-гончара только вон лапоть дочкин опосля нашелся – как из болота вытащенный.

– Лапоть, значит… – протянул Григорий Филатович и поманил пальцем урядника, что стоял возле дверей. – Ты, Федька, сходи-ка к этому Матвею да порасспрашивай с пристрастием про лапоть и остальное. А мы тут с серьезными людьми побеседуем.

Урядник ушел, а пристав продолжил:

– Я вот что думаю. Сбежали обе ваши девки с дружками. Сговорились – да и подались в бега. В Буинск или в Ардатов – в город, в общем. Туда, где народу много и искать сложней.

– Аленка не такая, – посуровел лицом Всеволод Гордеевич. – Про Ульянку не скажу, а моя дочь порядки знает и себя блюдет. Какие дружки? К ней вон Козьмы сын давеча посватался – так она на седьмом небе от счастья была. Не было никаких дружков, да и быть не могло.

– Ох, Гордеич, бабская натура – она хитрая, коварная. Девка-то поди хороша собой?

Пристав чуть не добавил «…была», но вовремя спохватился.

– Первая красавица в Кологреевке.

– Вот и ответ. Будет такая красота сидеть и ждать, пока из соседней деревни жених явится? Если и тут под боком парней хватает, а?

– Не было никаких дружков! – отрезал Гордеич. – Вот тебе мое слово. Конечно, многим она глянулась, да только уговор у нас с Козьмой давний. Про то все знали. Никто бы не посмел ее пальцем тронуть, да она и сама бы никого близко не подпустила.

– Все так говорят… Сколько раз уже было. Пропала девка – а потом вернулась домой через полгода, с пузом шире себя и с покаянием.

Григорий Филатович лениво зевнул и глотнул кваса. Козьма Иваныч молча продолжал катать хлеб по столешнице.

– Кто ее последним видел? Перед пропажей? – продолжил пристав.

– Девка дворовая, Яська.

– Ну, давай ее послушаем.

Испуганная Яська явилась через несколько минут – дрожа и теребя фартук.

– Что трясешься? – спросил ее Григорий Филатович. – Виновата в чем? Ты поведай служивому человеку, не жмись. Кого покрываешь? – вдруг гаркнул он так, что даже старосты вздрогнули.

Яська залилась слезами.

– Н-никого… не знаю я ничего. Спать она легла у себя. Я свечку потушила, под дверью всю ночь была. Проснулась – а постеля пустая. И ни звука, ни шороха за всю ночь. Клянусь христом богом, я правду говорю!

– Признайся, девка, сбежать Аленке помогла? Подкупил кто? С кем сговорилась?

– Ни с кем, ни с кем! – Яська упала на колени и зарыдала еще громче. – Всеволод Гордеич, миленький, скажи ему, я ни в чем не виноватая! Вот вам крест! Вот вам крест!

Она крестилась и ползала по полу, пытаясь биться головой о доски. Григорий Филатович брезгливо отодвинул блестящий сапог, скривился:

– Ладно, иди пока. Подумай. Может, что вспомнишь.

Яська бросилась наружу, подвывая. Всеволод Гордеич проводил ее долгим взглядом, нахмурился:

– Я вот что сказать хотел. Мы вчера у бабки с Козьмой были, у травницы нашей Ханифы. Так вот она уверяет, что девушки в лесу, вроде как по зову лесного хозяина Урмана…

Пристав закатил глаза и пригладил жидкие усы:

– Ты, Гордеич, еще мне про леших, русалок и хлевников расскажи. Лекарки нам тут не хватало с бабскими домыслами. Я человек штатский, по уставу живу. Как мне в протокол потом такую ересь вписывать?

Пристав тоскливо вздохнул. Вот всегда так. Ну, что за дикий народ? Ей-богу, как в средневековье до сих пор живут, с верой во всякую нечисть и духов. Мистика-шмистика, чтоб ее… Нет, оно, конечно,