Через минуту, подслеповато щурясь на лампу, которую держал в руках, и при этом отчаянно, но негромко ругаясь, из комнаты выглянул сморщенный старик с жидкой седой бородой, в распахнутом халате и тут же схлопотал удар по темечку рукояткой нагана.

Оставив ничком валявшегося в коридоре хозяина, мы проникли в помещение. Никита склонился над низким каном, пошебуршился сбоку, и через пару минут в его руках оказался увесистый сверток. Не обращая внимания на слабо шевелившегося хозяина, мы бесшумно выбежали во двор. Пока мы управлялись с хозяином заведения, Семен и Дима блокировали два оставшихся входа в здание. Теперь нам предстояло вызволить жену Никиты, и тогда можно было считать, что операция прошла успешно.

А вот загадывать заранее не стоило. Только Никита проник в правый флигель, как его остановил грубый голос. Разговаривали по-китайски, в следующую секунду донесся удар, и Никита просто вылетел наружу. Следом за ним во двор выкатился приземистый, но крепкий парень. Даже в темноте смутно видя его перемещения, я понял, что это серьезный боец. Но вот, заметив нас, он повел себя неверно. Вместо того чтобы позвать кого-то на помощь, он резко и молча, с разворота, засандалил пяткой в живот слегка опешившему Митьке и мигом повернулся ко мне. Поздновато, парень! Его нога еще только соприкоснулась с землей, а мозг уже перестал что-либо воспринимать – я удачно попал ему в переносицу. Готов! Склонился над корчившимся Митькой:

– Ты как, приятель?

– Жить буду, полушубок толстый спас, – прохрипел он.

Пока я оказывал помощь своему компаньону (пару ребер все же боец ему сломал), нанайцы успели проникнуть в помещение и через короткое время вывели оттуда тепло одетую женщину. Из дома больше не доносилось ни звука…

Через реку переправились без происшествий. Набег завершился удачно и принес нам неплохую прибыль. На долю каждого (а поделили всю добычу на четыре равные части), если в пересчете на нашу валюту – пришлось по триста червонцев. Теперь оставалось столь же удачно завершить операцию. Поразмыслив, я решил, что не стоит нанайцам оставаться в нашем лагере. Семен – любитель пропустить стаканчик, тем более имеется повод, а под это дело распустить язык недолго. Чем меньше бойцы знают – тем лучше. Поэтому мы спустили лодку вниз по течению, а Семен со своими друзьями подался через тайгу, в сторону железной дороги. С Семой мы договорились встретиться в Бикине…

* * *

Первые старатели появились на берегу Уссури на следующий день к вечеру. К этому моменту погода совсем испортилась. Дул сильный северный ветер, с неба сыпалась секущая крупа, на реке медленно плыла сплошная каша изо льда и снега. Старатели стали лагерем, не выходя из узкого пространства ущелья, привычно и терпеливо поставили временные палатки и навесы, развели костры и занялись приготовлением ужина. Пока их было немного. Человек десять. Обо всем этом мне сообщил один из моих наблюдателей, постоянно дежуривших на вершине одного из склонов ущелья.

На следующее утро я сам поднялся на холм, с которого в бинокль вполне спокойно можно было рассмотреть не только наш берег, но и Прохоровку. Шевеления там особого не было, хотя нашим берегом интересовались многие, но это был интерес к лагерю старателей, который в данное время значительно разросся. Видимо, поутру подошла большая артель и многие золотодобытчики, несмотря на ветер, ставили свои временные навесы прямо на косе. Двое молодых парней на снегоступах от безделья пробовали тончайший лед на прочность. Но куда там – провалились. А стрежень реки неизвестно когда станет, все зависит от погоды. В этом-то и заключался риск. Резко ударит мороз – и на помощь старателям с той стороны могут рвануть все взрослые мужики, и, если они даже не переправятся через реку, все равно стрежень от нашего берега отделяют всего каких-то триста метров, а вести перестрелку на два фронта я не хотел. Лагерь на берегу я решил атаковать завтра, ближе к обеду, надеясь, что к этому времени еще подгребет немалое число старателей.

Ночью вызвездило, день, по словам опытных таежников, обещал быть ясным и морозным. Мне не спалось. Я сидел под навесом из лапника, щурился на пламя костра и невольно прислушивался к байкам, которые травил Трофим – наш бывалый охотник.

– Самый вредный зверь – это росомаха, – убеждал Трофим своих слушателей. – Не столько съест, сколько изгадит. Раз у меня из-за такой твари чуть весь охотничий сезон не накрылся. Хитрая падлюка выживала меня, считая, что охотничья территория принадлежит лично ей. А дело было так. По первопутку я как обычно ушел на Бачелазу, там, в среднем течении реки, у меня личное, годами обжитое зимовье. Так эта пришлая тварь решила меня выжить. Умная до чрезвычайности. – Трофим замолчал, видимо, в очередной раз мысленно переживая неприятности, свалившиеся на его голову.

– Ну и что дальше-то было? – спросил Петька Маликов, самый молодой и, как следствие, нетерпеливый член нашей команды.

– Дальше? Так эта сволочуга в районе, где я ставил ловушки, сначала и носа не показывала. Я радовался, сезон обещал быть богатым на зверя. В первую же поставу снял двух соболей и куницу. Зато потом сидел три дня в зимовье – ожидал, когда пурга кончится. Вышли с Тузиком (собака моя) на обход лишь только утихло. Глядь, в первой же ловушки только клочки шерсти от зверя остались. Вторая, третья ловушке пусты, в четвертой куница разорванная. Главное, не ела! Лишь шкуру напрочь разодрала и так далее… Пришел я домой с пустыми руками, поздно вечером. Сам, конечно, разиня. Дверь перед уходом не подпер колышком. А росомаха умудрилась пробраться внутрь. Вот она повеселилась! Все припасы мне попортила, и в миску Тузика нагадила, сволочь! – Трофим опять замолчал, запивая свою горечь сладким чаем.

– Ну а дальше, что было, как выкрутился? – спросил Петька.

– А дальше мы с Тузиком очень на нее обиделись. Собака моя опытная, да и я не совсем дурак… выследили. Тузик росомаху на дерево загнал. Тут я с ней и рассчитался, как с врагом трудового народа. Потом, правда, пришлось бедовать: муку, сухари по крошкам с полу собирал. Весь запас вяленого мяса эта тварь умудрилась если не сожрать, так разбросала по округе. Птички и прочая живность, наверное, были ей благодарны – я не очень…

Митьке тоже не спалось. Ворочался, постанывал, наконец, вылез из спального мешка и, помочившись в сторонке, подсел ко мне.

– Что не спишь?

– Ребра болят, – пожаловался товарищ.

– А ты спирту прими да спи. Завтра день тяжелый.

Митя отхлебнул из фляжки изрядный глоток, зажевал снегом