проехала мимо него так быстро, что он едва увернулся и чуть не свалился в кювет. Еще издалека он заметил красный дождевик и прибавил шагу.

– Давно пришла? – переводя дыхание, спросил он.

Она кивнула и спрыгнула со старой каменной ограды, на которой сидела.

– Все окей, – сказала она. – Ничего страшного.

– Все равно извини. Не знал, когда ты придешь.

Он распахнул садовую калитку, которую, по всей видимости, прикрыла Вейла – он-то ее никогда не закрывал.

Что-то вспомнив, она широко улыбнулась:

– Я принесла вам подарок, – сказала она. – Точнее, Лоретте.

Вейла нырнула рукой в карман дождевика и вытащила из него фиолетовую тряпичную мышку. Она держала ее за хвост – это была белая лента длиной где-то в три дюйма с узлом на конце – и слегка ее покачивала:

– Мне кажется, ей понравится.

– Ты сама ее сделала?

Вейла опять кивнула.

– Вчера вечером. Мне помогала мамочка.

– Очень мило с твоей стороны, – Джек был тронут. – Думаю, ей точно понравится. Хочешь, пойдем посмотрим?

Джек прошел вперед, открыл входную дверь, повесил куртку на крючок в прихожей и распахнул вторую. Лоретта, которая, по всей видимости, поджидала его в коридоре, пронеслась мимо и выбежала в огород, едва не столкнувшись с Вейлой. На улице она притормозила и обернулась, удивленная, что побег удался.

Джек, который все еще переживал насчет того, чтобы выпускать ее из дома, сделал вид, будто вот-вот бросится за ней в погоню, а Вейла только рассмеялась. Она подбросила мышку в воздух, та упала на каменную плитку, где-то в метре от Лоретты, – и тут до нее дошло. Кошечка настороженно подобралась к игрушке и легонько ударила ее лапой, и, когда коготки зацепились за ткань и мышка моментально взлетела в воздух, Лоретту стало не узнать. Она прижалась к земле, затем, подпрыгнув, набросилась на мышку, схватила ее и зажала между лап. Она перекатилась на спину, кусая и изо всех сил пиная мышку, затем откинула ее в сторону и снова набросилась на нее так, будто мышь убегала от нее по собственной воле.

Вейла была в восторге. Джек успокоился.

– Пойду налью себе чаю, – сказал он. – Играйте тут сколько хотите. Если что, заходите домой.

Он вскипятил чайник, выжал и выбросил чайный пакетик и сел. Хорошая выдалась прогулка – по такому маршруту Джек ходил каждые недели две, если позволяла погода. Сегодня было тепло, настолько, что часть пути он прошел и вовсе без куртки. Он немного посидел у воды, всматриваясь вдаль. Штаны сзади все еще были немного влажные.

Возвращаясь домой – это всегда была худшая часть прогулки, – он думал о песне, которую все никак не выходило закончить, – он оттачивал мелодию и прокручивал строчки в голове. Забавно, что иногда и слова, и музыка ложились легко и быстро, будто бы он просто вспоминал их, а не сочинял, а в другое время собрать их в стройную песню совсем не получалось. Одна строчка закрывала переход к другой, из-за одного слова приходилось переосмысливать все, что уже написано. С какими-то песнями он шел кратчайшими путями – писал поверхностными фразами. А на другие по каким-то неведомым ему самому причинам возлагал гораздо больше надежд. И хотя, скорее всего, никто и никогда не услышит песни Джека, ему самому было важно сделать все правильно.

Джек начал писать песни почти сразу, как только взял в руки гитару. Эти первые неуклюжие аккордовые формы, хаотичные движения пальцев вели его к цели. Ему хотелось играть любимые песни, и он это делал. Он заучивал их и, насколько мог, подыгрывал записям на пластинках. Но ему хотелось пойти дальше – писать свои песни. Джеку – и подростку, и шестидесятилетнему старику – казалось, что в сочинении песен есть что-то чудесное, что-то восхитительное: в мире жило и дышало какое-то чувство, и вдруг оно ложилось на бумагу по желанию того, кто захотел о нем написать. Сочинять песни было для Джека волшебным действом, и ничто за столько лет не смогло убедить его в обратном.

Написать песню значило создать что-то новое. Но в то же время это значило переступить границу того мира, в котором он жил. Джек мог стать кем-то другим. Даже в песнях, основанных на его личном опыте (их было на деле не так-то много), он был кем-то другим, одним персонажем или целой группой, целой галереей образов. Когда Джек писал и исполнял песни, он становился множеством людей. Он становился больше, чем был сам по себе, и жизнь его становилась шире, чем была у него самого. То, что знали о Джеке другие, не говорило ничего о том множестве людей, в которых он обращался, о тех грандиозных поступках, которые совершал, о той великой любви, которую терял, находил и терял вновь. Жизнь Джека становилась просто огромной.

После чая он вернулся в гостиную, остановился напротив полок с альбомами и пробежался глазами по корешкам. Он хотел послушать что-то особенное, но пока не знал, что именно. Он поймет, когда наткнется взглядом. Подходящая музыка, подходящее настроение.

Не то.

Не то.

Не то.

О, может, это? Нет, не то.

И наконец, вот оно. Джордж Джонс – как раз то, что нужно. Яркий и величественный, как расплавленный металл, Джордж Джонс был правильным ответом на многие вопросы, и это был один из них.

Джек вытащил компакт-диск, избранное собрание Джонса, который он купил много лет назад ради одной недостающей песни. В стереосистеме открылся дисковод, и Джек вставил в него диск. Он присел на диван и приготовился слушать.

Джек до сих пор помнил, когда услышал Джорджа Джонса впервые. Точно не дома – у родителей его альбомов не было, – а у друга, лет в тринадцать-четырнадцать. Его зацепила обложка. На вид она была как голливудский постер, воздушная и немного размытая, на переднем плане с серьезным лицом стоял Джордж, а прямо за ним была роскошная Тэмми Уайнетт с объемной прической. Пластинка принадлежала матери его друга, и Джек спросил, можно ли ее ненадолго взять послушать.

В то время Джонс и Уайнетт еще не пользовались особой популярностью среди мальчиков его возраста, но Джеку нравилось, как сплетались их голоса. Ему нравилась и нечеткая грань между их браком в реальной жизни (к тому времени уже почти рухнувшим) и тоской и болью, которую они выплескивали в песни. Голливудской казалась не только обложка[33].

Когда Джек начал петь, ему очень хотелось, чтобы у него был такой же голос, как у Джорджа. С таким же мелодичным, сладкозвучным твангом. Но мечты быстро рушатся: как и всегда, они разбиваются о реальность. У