легкий дискомфорт, который быстро отступил, когда пальцы во мне стали резко и ритмично двигаться, заставляя задыхаться от ощущений, хотя для тела Оливии это несомненно был первый такой опыт.

Одним движением Ноймарк поменял нас местами, и я оказалась прижата к креслу спиной к нему. Дияр коленом заставил меня расставить ноги шире, поза получилось откровенно развратной, унизительной и в то же время возбуждающей до дрожи.

Юбка взметнулась, обнажая бедра, и я невольно вцепилась пальцами в подлокотники кресла, пытаясь удержаться в этом положении.

— Посмотри вперед, — коротко приказал мужчина, и его ладонь легла на мою поясницу, надавливая, вынуждая прогнуться.

Я подняла взгляд, с трудом сфокусировавшись, и обнаружила на стене напротив большое зеркало, которое раньше не замечала. В отражении я увидела себя: раскрасневшуюся, с растрепанными волосами и призывно приоткрытыми губами.

А еще я увидела, как дияр навис надо мной, как он сжал мои волосы в кулак, заставив запрокинуть голову и почувствовать всем телом остроту дьявольского сочетания легкой боли, напряжения, желания и подчинения.

Не дав мне опомниться, Ноймарк приспустил штаны, придвинулся и резко вошел в меня, заполнил целиком одним мощным и неумолимым толчком, заставив с губ сорваться такой стон, какой я от себя никогда не слышала.

Выгнувшись дугой, я впилась ногтями в обивку кресла. Ощущения были ошеломительными: его напор, его безоговорочная власть надо мной — все это обрушилось на меня, лишая последних остатков самоконтроля.

Дияр замер на мгновение, позволяя мне привыкнуть, а затем начал жестко и ритмично, без малейшей пощады двигаться. Каждый толчок отдавался во мне волной жара, заставлял исступленно то ли стонать, то ли кричать, забывая обо всем, даже о том, кто я есть.

Ноймарк вдруг замедлил темп и склонился надо мной, надавив всем весом на спину, и еще сильнее потянул за волосы, запрокидывая мою голову на пределе возможного.

— Ты создана для меня, — хрипло выдохнул он мне в ухо. — Ольга…

Звучание моего имени пронзило ослепительной вспышкой, но отвечать я была не в состоянии. Слова растворились в прерывистых стонах, в сбившемся дыхании, в ритме наших тел.

Мир сузился до ощущений: его рук на моей коже, поцелуев на моих шее и плечах, сменявшихся резкими укусами, неумолимого темпа, который вел меня все выше, к какой‑то немыслимой вершине.

Все внутри сжималось, нарастало, собиралось в тугой узел, и наконец тело содрогнулось в наслаждении, которое так жаждало.

Ноймарк последовал за мной почти сразу, его движения стали резче, глубже, он глухо зарычал, сжимая меня в объятиях так, что стало трудно дышать. На мгновение он замер, глубоко внутри, а затем медленно, почти лениво, ослабил хватку, позволяя мне обмякнуть в его руках.

И прежде, чем сознание прояснилось, я успела подумать: все, что было до него, не стоило и мгновения этого безумия.

Глава 26

Не помню, что именно происходило сразу после того, как я обессиленно обмякла в кресле, находясь в полусознательном состоянии после пережитых ощущений.

Помню только сильные руки, подхватившие меня с такой легкостью, будто я ничего не весила, как они несли меня по коридорам и переходам резиденции, и как голова коснулась мягкой подушки, мгновенно отключаясь.

Проснулась я с ощущением невероятной тяжести и ломоты в теле, которые смешивались с глубоким чувством удовлетворения, которое мне не доводилось испытывать уже очень давно.

Со стоном потянувшись, я открыла глаза и вздрогнула, обнаружив рядом дияра, который лежал на боку, подперев голову рукой, и пристально за мной наблюдая.

Волосы его были распущены, я видела их в таком состоянии впервые, и, даже несмотря на дезориентацию, в очередной раз отметила, как же он хорош.

— Ааа… доброе утро? — путанно пробормотала я, сев в изголовье, подтянув к себе колени и натянув одеяло чуть ли не до подбородка.

— Ночь, — лаконично поправил Ноймарк. — Но, пожалуй, вполне добрая.

Бегло окинув взглядом окружение, я поняла, что явно нахожусь в спальне хозяина резиденции.

Комната поражала лаконичностью и в то же время продуманностью каждой детали, все предметы меблировки очевидно находились именно там где должны. Все выглядело одновременно простым, стильным и, пожалуй, уютным, выдавая в дияре любовь к комфорту без излишней помпезности.

Я снова перевела взгляд на Ноймарка, он все так же лежал, наблюдая за мной.

— Нравится? — негромко спросил он.

— Все выглядит продуманным, как и ты сам, — ответила я, собравшись с мыслями.

— Полагаю, тебе феноменальным образом удалось сделать меня чуть менее продуманным, чем обычно, — усмехнулся он. — Как ты себя чувствуешь?

Казалось бы, в моем возрасте испытывать неловкость после разделенного удовольствия странно, но именно она на меня нахлынула.

— Прекрасно я себя чувствую, — нахохлилась я, тем не менее находя в себе смелость для честности. — Лучше, чем когда-либо, говоря откровенно.

Белесые брови дияра взлетели вверх, а губы сложились в странную улыбку, которую он мне раньше не показывал, чуть ироничную, но кажется, довольную.

— Прекрасно. Смею надеяться, оно того стоило, — произнес Ноймарк, став вдруг серьезным. — Ольга, ты должна знать: то, что между нами произошло имеет последствия. Я пытался тебя предупредить, но ты, если помнишь, не стала слушать, а отказать себе я не смог.

Подобравшись, я нахмурилась, и сосредоточенно спросила:

— Это как-то связано с теми штуками, которые копошились в моем теле?

— Все так, — кивнул дияр. — «Эти штуки» называются зондами, они своего рода проводники для жизнетворцев. И видишь ли, исток во мне, он бы тебя просто сожрал, если бы я не поправил немного структуру твоего организма. Благодаря этому он считывает тебя как свою часть, точно так же, как и меня, и не будет теперь стремиться поглотить.

— Эм, допустим. Изменения касаются чего-то еще, и мне это не понравится, я правильно понимаю?

Ноймарк ответил не сразу, будто был вынужден, но не хотел рассказывать.

— Да. Твое тело больше не сможет толком ничего испытать с другим мужчиной, оно настроено под меня и это необратимо.

Новость ударила обухом по голове. Мысли лихорадочно заметались в попытке оценить перспективу, и довольно быстро угомонились. Расценив мой ступор по-своему, Ноймарк добавил:

— Зато, ты стала более выносливой и будешь быстрее восстанавливаться, а еще чуть дольше жить, как и я. И между прочим, можешь не переживать на счет беременности, мы не сможем зачать ребенка, если я сам это не позволю.

Бонус, несомненно приятный, особенно с учетом того, что в целом изменения досадные,