затем забилось чаще, одновременно возвращая возможность дышать. В груди разливалась легкость.

Впервые за все время в этом мире я почувствовала, что кто-то рад мне, не только Оливии, но даже Ольге.

Я невольно подалась чуть вперед, ловя его взгляд, и вдруг осознала, что наконец-то могу быть просто собой, не играя роль баронессы, не пытаясь одновременно разобраться в ситуации и просчитать каждый свой шаг.

— Спасибо, Ноймарк, — со всей искренностью произнесла я. — Я тоже рада, что Оливию решили сосватать именно за тебя.

А затем я, не испытывая ни малейшего волнения, встала и подошла к нему. Дияр молча наблюдал, не двигаясь, лишь взгляд его чуть потемнел, став глубже.

Меня же пронзила пугающая своей ясностью мысль, что между нами остался незавершенный вопрос, и сейчас, когда все карты вскрыты, мне хотелось решить его как никогда.

Я склонилась над ним, уперевшись руками в подлокотники, так близко, что ощутила тепло его дыхания. Он выглядел расслабленным, но я заметила, как напряглись плечи под плотной тканью рубашки.

— И знаешь, не так уж страшно ты выглядишь, когда сливаешься с истоком, если знать об этом заранее, — выдохнула я почти в его губы.

Во мне родилась уверенность, что если Ноймарк поймет этот толстенный намек, я не буду ни о чем сожалеть, что бы ни произошло дальше.

Глава 25

Дияр, вопреки ожиданиям, импульсу не поддался, разве что взгляд стал таким, что у меня дыхание перехватило. Он медленно поднял руку, коснулся моих волос, неспешно провел пальцами линию от уха вдоль шеи и замер в области ключиц.

Такой невинный жест, но тело отреагировало сносящим голову образом. По нему прокатилась волна мурашек, дыхание стало прерывистым.

Я невольно чуть отклонилась назад, но не отстранилась, натурально сходя с ума от завязавшегося узлом внизу живота возбуждения.

— Дело не только в том, как я выгляжу в момент слияния, Ольга, — низко произнес он, и опустил руку обратно на подлокотник. — Такого рода связь со мной имеет некоторые последствия.

Наверное, стоило прислушаться к его словам, но ощущения настолько захлестнули меня, что я совершенно честно призналась:

— Плевать мне на любые последствия.

Потому что такого притяжения я за всю свою жизнь ни разу не чувствовала ни к кому, и надо быть круглой дурой, чтобы его игнорировать, когда точно знаешь, что оно взаимно.

Не дожидаясь ответа, я подалась вперед и прижалась губами к его губам, резко, почти отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю страсть, все смятение и жажду, что копились во мне с момента попадания в эту резиденцию. А может, даже всю жизнь.

Реакция последовала незамедлительно.

Ноймарк словно сорвался с цепи, больше не сдерживаясь, он резко привстал, обхватил меня за талию и рывком заставил рухнуть на него, углубляя поцелуй с таким бескомпромиссным напором, что перехватывало дыхание.

Его губы ощущались жесткими, требовательными, а руки горячими и властными: одна сжала затылок, не позволяя отстраниться, вторая скользнула вдоль спины, прижимая меня вплотную к его телу.

Я застонала, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под плотной тканью рубашки перекатываются напряженные мышцы. Он прервал поцелуй лишь на мгновение, чтобы резко выдохнуть мне в губы:

— Потом не жалуйся.

И снова накрыл мои губы своими с еще большей яростью и жадностью, сводя меня с ума.

Его пальцы нащупали край платья, рванули ткань, послышался треск, но уже мне было все равно и на одежду, и на его предупреждение.

Ноймарк резко поменял нас местами, повернув меня так, будто я ничего не весила, и навалился сверху, впечатав мое тело в спинку кресла. Дыхание дияра участилось, а на скулах заиграли желваки.

— Не дергайся и не сопротивляйся, — пророкотал он. — И закрой глаза.

Сознание слишком сильно затуманилось, чтобы задавать лишние вопросы, поэтому я тут же послушно закрыла глаза, страстно желая продолжения.

Однако вместо того, что я могла бы ожидать, я почувствовала, как на живот легла огромная рука со слишком длинными пальцами. Это ощущение немного отрезвило меня, но Ноймарк жестко и настойчиво повторил:

— Замри и не сопротивляйся, иначе тебе будет больно.

Задаться вопросом, что он имеет ввиду я не успела, потому как почувствовала нечто, отозвавшееся внутри уже не возбуждением, а самым настоящим ужасом.

В тело раскаленными иглами вонзились десятки каких-то нитей, проникающих к самым органам и причиняющих жгучую боль. Они меняли что‑то внутри меня, перестраивая неведомым образом ткани.

Мне захотелось открыть глаза, но я поняла, что и этого сделать не могу. Более того, не получалось пошевелить даже пальцем, потому как тело не подчинялось. Оно замерло под чужой волей, и ничего не оставалось, кроме как терпеть и дожидаться, когда все закончится.

Боль схлынула так же неожиданно, вместе с тем, как вернулся контроль над телом, и я безвольно обмякла, ощущая, как лоб покрылся испариной.

Я судорожно втянула воздух, пытаясь прийти в себя, но Ноймарк не дал мне времени на осмысление произошедшего, впившись в мои губы с первобытной жадностью.

Распахнув глаза, я поняла, что смотрят на меня те самые черные провалы на месте глаз, но в этот раз они меня не испугали.

Напротив, когда я мельком отметила видоизмененность его рук, одна из которых по-прежнему лежала на моем животе, возникла темная извращенная мысль: «Как они ощущаются внутри»?

Тело оставалось ватным, в нем разливалось эхо перенесенной боли, но запах дияра, его жадные и грубые прикосновения заставили меня быстро забыть обо всем, действуя почти гипнотически.

Рука Ноймарка скользнула под юбку платья, оттянув резинку нижнего белья.

— Пришла в себя? — выдохнул он мне в губы и проник дальше, касаясь пальцами самой чувствительной точки, отчего все мое тело пронзила волна острого, почти невыносимого напряжения.

— Да… — простонала я, прикрыв глаза, и кажется, не столько ответила на его вопрос, сколько попросила о большем.

Ноймарк резко выдохнул, звук получился почти звериным, и скользнул уже вполне обычными человеческими пальцами ко входу, от чего мое тело судорожно выгнулось навстречу его руке, а дыхание превратилось в прерывистый всхлип.

— Смотри на меня, — глухо приказал он, и я распахнула глаза, встречая взгляд уже знакомых глаз, похожих на пасмурное небо, в котором сейчас, казалось, полыхали молнии.

Его пальцы вошли в меня одним коротким рывком, и я замерла, ожидая знакомой резкой боли, той самой, что когда‑то обожгла меня в моем прежнем теле в первый раз. Но ее не было. Совсем. Разве что