и провожали взглядом, приближающих[104] к нему царских особ. Раздавала царица всем раненым какие-то образочки, но не с чистого серебра, где было, уже не помню, на одной стороне изображение какого-то святого, кажется, Георгия Победоносца, а на другой по-славянски написано: «Спаси и сохрани». Сколько пробыл Николай II в городе, не помню.

После лечения мой муж ещё продолжал ходить лечить руку на электричество в госпиталь. У него всё пальцы не разжимались на левой руке, но его уже комиссия не послала на фронт, а остался он в Воронеже, при Смоленском пехотном полку, и вел обучение и провожал вторично выздоравливающих солдатиков, т. наз. маршевые роты.

Обучение это происходило от 1 до 3х, а потом собирался батальон выздоравливающих и муж и [с] ним 2—3 прапорщика сопровождали эшелоны к фронту, возвращались в Воронеж и опять, занимались своим делом и так больше года. Потом мужа направили в в Борисоглебск. Там в Борисоглебске, я уже не помню, какой-то был расположен пехотный запасной полк под каким-то номером 2 [неразборч.][105]. Весной и летом этот полк был направлен в Тамбов, где муж и я с ним прожили не помню, сколько времени, где, как сейчас помню, при нас произошло время событий Февральской революции. Хорошо помню, как я с хозяйскими дочерьми пошли на главную улицу г. Тамбова, где выступали какие-то ораторы, двигались по улице пехотные полки, стоявшие в Тамбове. Вижу идут роты солдат по улице, и вот идет рота моего мужа, а его солдатики, видно, в знак его человеческого отношения и обращения с ними, они его несли на руках и временами подкидывали вверх, а я так боялась, что его уронят и покалечат. Интересное было зрелище, когда солдатики вошли в Институт благородных девиц[106], который был на главной улице Тамбова, там поснимали портреты царской семьи и других бывших царей и князей. Сказали девушкам Института, чтобы они нарядились в парадные платья и пригласили их прогуляться по городу отпраздновать Февральскую революцию. Интересно было смотреть, как девушки под руку с солдатиками маршировали по улице. Вскорости после этого моего мужа отправили вторично на фронт, а я оставалась с первым ребенком и ещё беременная вторым. Перед тем, как уезжать мужу на фронт, он меня всеми правдами и неправдами устроил служить в Тамбове в Казенной палате. Там было много служащих беженцев с Польши. Всё бы было хорошо, но ещё до Февральской революции, когда я поступила, то, как и всем женщинам был медицинский осмотр, и если видели, что женщина беременная, её увольняли со службы. У меня была еще беременность маленькая. И вот когда уехал муж на фронт, я очень боялась, что вот пройдет 3 месяцев, опять будет медицинский осмотр, и меня уволят. Я решила сделать аборт. В то время это мероприятие стоило больших денег 200—300 руб. И вот я наняла извозчика, и по указанным адресам женщин, работающих со мной, поехала к врачам. К первому врачу я попала к старичку. Я ему об аборте не сказала, а просто спросила у него, чтобы он определил беременна я или нет, и если беременна, то какое время. Он, конечно платно принял меня и говорит, чтобы я открыла рот. Посмотрев он сказал, что да, беременна месяца 1½—2. Я конечно такому осмотру не поверила и, уходя от него, про себя называла его старым бесом, мол, что он мог определить, таким осмотром, раскрытием рта. Поехала ко второму врачу. Этот врач был средних лет, все врачи были мобилизованы, все ходили в военной форме. Когда я обратилась к врачу с просьбой об аборте, он меня спросил, не девушка ли я. Я с обидой ответила, что у меня есть ребенок, и что муж вторично на фронте. Тогда он мне с улыбкой ответил, что государству нужны воины, а посему аборта он делать не будет. Я поехала к 3ему, когда он меня выслушал, то сказал: нет, нет, я этим делом не занимаюсь, а вы, такая молодая цветущая женщина, благополучно родите защитника отечества. Больше я не поехала к врачам. Утром пришла на свою службу, со слезами поделилась с женщинами. Они мне ещё указали на какую-то секретную акушерку. Я побоялась к ней обратиться. Подумала, а что если неудачно, и что я могу погибнуть и оставить сиротку своего первого сына. И так с трепетом, что вот будет медицинский осмотр и меня уволят. Всё же я себя успокаивала тем, что я здоровая женщина и что на какую бы то ни было работу наймусь и не пропаду с ребенком. Но какое счастье, после февральской революции, пришло какое-то распоряжение, право, не знаю от кого, чтобы у нас в казенной палате образовались какие-то группы охраны детства и материнства. Наверно, это было дорогое распоряжение В. И. Ленина, ведь он так любил детей. И вот был отменен этот позорный медицинский осмотр, и отменено увольнение беременных женщин. Не помню, сколько я прожила в Тамбове, но когда полк, в котором служил мой муж, возвратился в Борисоглебск, я тоже уехала из Тамбова.

Там я наняла себе комнату у очень хороших людей, эстонцы или латыши. Хозяйка была вдова, у нее было 3 дочери – 2 взрослых, одна подросток, – сын, который где-то учился на врача, и слепая сестра мужа. Какая это была чудная семья, как они оберегали меня, как родную от всяких невзгод и мое материнство. Две старших дочери работали в госпитале сестрами милосердия.

Вот вспомнился мне такой печальный и страшный момент. Дом, в котором я снимала комнату, был угольный[107]. На большой улице в Народном доме были расположены не знаю сколько рот солдат. И как рассказывали, что этим солдатам на обед дали порции супа или борща с несвежим мясом. Солдаты взбунтовались и напали на своих ротных командиров. Они их с гиком, каким то диким криком выгнали с казармы и стали толкать, бить куда попало и ногами и кулаками. Я в это время сидела в комнате, но когда услыхала шум, то хотела выбежать на терраску, но меня девочки не пустили, чтобы я не видела этого страшного зрелища. Солдаты гнали офицеров, избивали их, срывали погоны, те падали, они их приподнимали и так гнали. Завернув за угол, какой был страшный крик, я мельком глянула в окно со своей комнаты и просто потеряла сознание.

Результаты этого бунта: 2 офицера после недолгого лечения в госпитале умерли, у двоих были выбиты глаза. Всего избивали 9 человек, а солдат было, взбунтовавших больше 2х рот. Как потом рассказывали, самых зачинщиков судили, а всех остальных отправили без срока на фронт. Да это зрелище было страшное. Хорошо что в это время мой муж был на фронте, а то всё возможно было бы. Но вот пришло время мне родить своего бедного сыночка 2го. Роды были легкие, после роддома я прожила на этой квартире месяца 2, а потом перешла, на более дешевую. О муже редко редко получала вести с фронта.

На фронте было тревожно. А у нас здесь в тылу, тоже было не радостно. Появились какие-то банды. К нам в Борисоглебск приехал довольно большой отряд моряков. Город был на военном положении. Начались аресты буржуев. Мне удалось по большому счастью поступить работать кассиршей в так наз. Советскую столовую. До прихода моряков-матросов в этой столовой кушали жители города. Столовая была расположена в 1м подъезде, уже не помню, какой-то самой большой гостиницы. Когда пришел отряд матросов, то в 1м подъезде гостиницы так и оставалась столовая, а во втором подъезде был расположен комендант и вообще начальство моряков. Сами моряки были все унизаны гранатам и по 1—2мя наганами. В столовой только они стали кушать. Они завтракали, обедали и ужинали. Денег не платили, а я должна была как кассирша подыматься к казначею и у него брать талоны книжечки для кормления отряда, и на каждом талоне и корешке должна была писать на какую сумму кушал тот или другой матрос. Они имели права кроме положенного горячего брать 2ое и 3е по своему