Слово повисло в воздухе, как дым. Тяжёлое слово. Опасное.

Настасья медленно кивнула.

— Дак и что мне с ним делать? — спросил я прямо. — Можно как-то избавиться от гадости этой?

— Избавиться — уже нет, — Настасья покачала головой. — Это не болезнь, барин, чтоб вылечить. Оно в крови. Проснулось — и назад не уснёт. Избавиться, внутрь затолкать уже не получится. Так что вам остаётся только развивать дар.

— Развивать, — повторил я. — Некромантию. Чтобы на костёр побыстрее взойти?

— Ну, если кто-нибудь прознает, на костёр вы и так взойдёте, — Настасья посмотрела мне в глаза. — С развитым даром или без. Разницы никакой — горят-то все одинаково. Так не лучше ли хотя бы с пользой? Как считаете, барин, деревне станет лучше, если в ней появится тот, кто мертвяков отвадить сможет? Не саблей зарубить, не из ружья застрелить, а сделать так, чтоб они её десятой дорогой обходили…

Я задумался. А ведь права девка! Вот только боюсь до того, чтоб «отвадить» мне ещё ой, как далеко…

Последнее я, видимо, сказал вслух, потому как Настасья пожала плечами и проговорила:

— Любой дар развивать надобно.

— И как его развивать? — спросил я.

— О том я не знаю, — Настасья развела руками. — Мой дар — другой. Лекарский. Но я по себе скажу: чем больше даром пользуюсь, тем он сильнее становится. Поначалу могла только ушибы заживлять да простуду снимать, а теперь вон — мертвяцкий яд тяну. Думаю, и у вас так. Пользуйтесь, пробуйте. Ну и… Матушка мне книги кое-какие оставила. У вас тоже, — она кивнула на книжный шкаф, — библиотека имеется. Может, и там чего найдётся. Дед ваш, говорят, человек был дюже учёный.

Я посмотрел на шкаф. За пыльными стёклами темнели корешки. Я всё собирался туда заглянуть и всё откладывал. Может, и правда — пора. Правда, сильно сомневаюсь, что тут найдётся что-то, способное помочь мне в развитии дара.

— Ладно, — сказал я. — Подумаю.

Рациональное зерно в её словах было, и немалое. Дар и правда никуда не денется. И отмахиваться от него, пожалуй, что и неправильно. Ведь если научиться им владеть, если вправду можно отваживать мертвяков, подчинять их, остановить нападения… Это меняет очень многое, если не вообще всё.

Но это потом. Надо обдумать, попробовать. Аккуратно и желательно без свидетелей.

Настасья допила вино, встала и одёрнула цветастое платье.

— Ладно, барин, засиделась я у вас. Бежать надо — ещё Митяя Косого проведать, а то у него рука опять ноет, третий день жалуется. Да и темнеет уже. Негоже по темноте шляться. Особенно девкам, — лукаво посмотрела на меня Настасья. — А то Ерофеич поймает и ухватом надаёт.

Я рассмеялся. Видимо, Ерофеич свою задачу выполнил — распекалово до Настасьи дошло.

— Особенно девкам, — с улыбкой кивнул я.

— Это вы верно заметили, барин, — Настасья улыбнулась, и в глазах её что-то сверкнуло. — Мертвяки — они ж красивых в первую очередь жрут.

Это она чего, флиртует со мной, что ли?

— Погоди, — я встал и взялся за саблю. — Провожу хоть.

Настасья покачала головой.

— Не надо, барин. Тут недалеко, сама дойду. Не хочу, чтоб нас вместе видели. Мне только пересудов не хватало — и так бабы косятся.

Она подхватила корзинку, уложила внутрь полотенце и повесила корзинку на сгиб руки. Легко зашагала к двери, уже на пороге полуобернулась, глянула на меня через плечо — лукаво, с искоркой — и вышла. Шаги простучали по коридору, потом по лестнице, хлопнула дверь, и всё стихло.

Я стоял в кабинете, привалившись бедром к дедовскому столу, и смотрел в пустой дверной проём. Одуванчиковое вино теплом отдавалось в груди, в камине догорали угли, а по стенам ползли рыжие тени.

В голове было сумбурно.

Рана на руке, которой больше нет. Чёрные искры дара. Некромантия. Костёр. Мертвяки, которых можно отвадить…

И — роскошные тёмные волосы, дерзкий прищур, запах мяты и тёплого хлеба.

Аллергия на дам, говорите? Ну-ну. Была аллергия. Сдаётся мне, у меня начинается ремиссия.

Я тряхнул головой, допил вино, подхватил саблю, проверил терцероль и пошёл запирать дом. Снаружи уже смеркалось, и надо было вернуться в деревню засветло. Негоже по темноте шляться.

Особенно — барину с горящими ушами.

Глава 12

Три дня пролетели незаметно — как всегда бывает, когда дел невпроворот, а рук не хватает.

Частокол, наконец, привели в божеский вид. Шесть ходок в лес и три разобранных избы дали достаточно материала, чтобы заменить сгнившие брёвна и заделать все дыры, включая тот злополучный пролом, через который в первую ночь полезли мертвяки.

Степан, надо отдать ему должное, работал за троих и командовал так, что остальные не смели пикнуть — плотницкая работа была его стихией, и здесь угрюмый мужик, который в лесу прятался за каждым деревом, преображался до неузнаваемости. Руководил, размечал, подгонял бревно к бревну с точностью, вызывавшей уважение даже у Григория, а уж тот комплиментами не разбрасывался.

Забор, конечно, всё ещё не крепость, но, по крайней мере, теперь он выглядел как забор, а не как ощеренный гнилыми зубами рот старухи. Ткни пальцем — уже не развалится. Мертвякам придётся постараться, чтобы пролезть.

Григорий водил лесные партии без происшествий — мертвяков видели дважды, но издали, и те не полезли. То ли осторожничали, то ли тут и впрямь стало поспокойнее. Мужики, поначалу дрожавшие от каждого шороха, к третьему дню малость обвыклись и уже не шарахались от белок. Хотя Петруха, говорят, на второй день чуть не зарубил топором дятла, приняв его стук за шаги мертвяка. Дятел, впрочем, увернулся. Петруха — промахнулся. Традиция.

Я тем временем переехал в барский дом.

Решение далось легко — дом был вычищен, спальня обустроена, камин в кабинете горел исправно, а жить за Ерофеичевой занавеской, слушая, как он храпит с Марфой на печи, и бегать по ночам в ведро — удовольствие, которое мне уже порядком наскучило. Барский дом — мой дом. Пора.

Ерофеич, разумеется, воспринял переезд как личную трагедию.

— Да как же это, барин, — причитал он, наблюдая, как я перетаскиваю свои нехитрые пожитки. — Один, в пустом доме, на холме! А вдруг что случится? А вдруг мертвяк пролезет? А вдруг нечисть какая? Вы ж там один, без подмоги, без присмотру!

— Ерофеич, — сказал я. — У меня сабля, терцероль, два Лепажа и штуцер. Если ко мне ночью кто-нибудь сунется — мертвяк ли, нечисть, — ему же хуже.

— Да я не об том, барин! — староста замахал руками. — Ну и об том, конечно, тоже, но… Ну… Мало ли… Вечерами-то одному