— Слушай, Ника… Я столько раз себя латал, что могу повязку завязать с закрытыми глазами одной рукой. Пьяный. В темноте.

— Хвастаешься?

— Хвастаюсь я по-другому. Хочешь покажу?

Ника фыркнула. Раннер привычно усмехнулся белыми зубами, но глаза при этом не смеялись. Они следили за пальцами девушки, за тем, как она мотает ткань, и поправляли каждое движение мягким кивком или коротким «нет, выше».

Между ними было что-то. Не знаю, как это назвать… и не романтика, не любовь — что-то третье, для чего у меня не было слова. Сломанный воин, душу которого что-то омрачает. И взрослая, но мнительная девушка.

Я подошёл ближе. Инферно рыкнул громче. Раннер положил руку на гриву льва, даже не оборачиваясь — он знал, кто стоит сзади.

— Свои, малыш. Свои.

Лев успокоился. Я сел на камень рядом, не вклиниваясь.

— Уже поели? — спросил я.

— Раннер не ест по утрам, — сказала Ника, не поднимая головы от повязки. — Говорит, боец должен быть голодным. Я ему сказала, что это глупость, а он сказал, что я не боец.

— Я сказал, что ты пока не боец.

— Пока, — Ника подняла голову и посмотрела на меня. Тёмные глаза, в которых плескалось что-то на удивление взрослое. Может я ошибся в ней, и она гораздо сильнее, чем кажется?

— Макс, ты ужасно выглядишь.

— Знаю.

— Ты вчера чуть не умер, и мне пришлось тебя доставать. Раннер говорит, это нормально, что мужики постоянно чуть не умирают, а женщины их вытаскивают. Это правда?

— Раннер мудрый человек, — я рассмеялся.

Гладиатор хмыкнул, но не улыбнулся. На секунду его лицо стало таким, каким я его видел только однажды — когда он нёс Нику на руках.

Повязка наконец легла правильно. Ника покрутила рукой, проверяя — держит ли. Потом размотала обратно и начала сначала, тренируясь.

Упрямая.

Некоторое время мы молчали. Ветер с моря приносил запах соли, прибой внизу бился о камни, а Инферно ровно дышал прямо рядом со мной.

Серебристые пряди в его гриве мерцали на солнце.

Раньше я не обращал внимания.

Сейчас, с Нюхом маны, чувствовал: эти пряди — не шерсть. Это сгустки человеческой потоковой энергии, вросшие в зверя. Куски кого-то, кто побывал внутри льва и не вернулся целиком.

— Раннер, — сказал я. — На арене. Когда ты вошёл в Инферно. А что это было, а?

Гладиатор очень долго смотрел на море. Потом всё же ответил:

— Зверолов с Железа, и не знаешь, ха? — он опять улыбнулся. — Единение. Ты никогда не познавал это, Макс, да? Последний рубеж связи между зверем и человеком? Полное слияние тела и разума. Ты перестаёшь быть собой и становишься чем-то третьим. Человек и зверь — одна воля и ярость.

— Звучит полезно.

— Звучит — да. На деле — каждое Единение сжигает часть души. Не метафора, мужик. Буквально. Часть тебя остаётся в звере. Не возвращается.

Он кивнул на Инферно.

— Видишь эти серебристые пряди? Это — мои. Куски меня, которые не вернулись после арены. Я вхожу в него — и каждый раз выхожу чуть меньше, чем был.

Ника перестала мотать повязку. Тонкие пальцы замерли.

— Сколько раз ты можешь это сделать? — спросил я.

— Ещё два. Может, три. Потом не разлеплюсь обратно. Останусь внутри навсегда.

— И ты сделаешь это снова?

Раннер повернул голову и посмотрел на Нику. И в этом взгляде я почему-то увидел всё.

— Если нужно будет — да. Ради неё.

Ника подняла голову и прямо посмотрела на Раннера — без какой-либо детской стеснительности. Тем взглядом взрослого человека, который знает что-то, чего бы предпочёл не знать.

— Не надо ради меня, — сказала она без дрожи. — Я серьёзно, Раннер. Не надо.

— Малая…

— Нет, послушай. — Ника отложила повязку. Руки легли на колени. — Когда я тебя увидела в первый раз — на арене, в золотой тунике, такого красивого — знаешь, о чём подумала?

Раннер неуверенно промолчал.

— Я подумала тогда — красивый. И улыбается всё время. И мне захотелось, чтобы такой человек был рядом. Рядом со мной. — Ника говорила ровно, глядя на свои руки. — Я была дурой. Потому что болела смертельной болезнью и мечтала. Мне было хорошо просто от мысли, что это возможно. Ах, вдруг Раннер рядом. Что ты будешь шутить рядом со мной и обнимать меня, такой сильный, который ничего не боится. А потом… Мика.

Она замолчала. Шовчик за спиной поднял голову и тихо заскулил.

— Мика всё отдал ради меня, потому что любил. И погиб. И я думаю, а может я своими мыслями так тебя притянула? И поэтому всё произошло именно так? Так вот! Если бы я могла вернуться назад и выбрать — чтобы Мика был жив, но тебя никогда рядом не было — я бы выбрала Мику. Без раздумий. Я готова поклясться в этом. А теперь ты говоришь, что тоже готов сделать нечто подобное? Мне этого не надо!

Мы замолчали. Снизу слышался прибой и крики чаек. Мне было нечего сказать.

Раннер не улыбался. Просто сидел и слушал — в его глазах я видел что-то глубокое. Словно годами он говорил себе что-то схожее: если бы мог вернуться, если бы мог выбрать и изменить что-то, то не задумывался бы.

— Я знаю, — сказал он тихо голосом человека, с которого сползла маска, потому что устал её держать. — Знаю, малая. Ты права.

Ника подняла голову. Она не ожидала.

— У меня была девушка, — продолжил Раннер. Смотрел он на Инферно. На серебристые пряди в его гриве. — Давно. Кира. Она… она смеялась так же, как ты. И вены у неё были такие же.

Ника замерла.

— Чёрная кровь забрала её. Медленно, по кусочкам. Я смотрел, как она гаснет, и не мог ничего сделать. Покупал зелья, таскал лекарей — бесполезно. Она умерла у меня на руках, и последнее, что сказала — «позаботься об Инферно, он мой мальчик, ему без меня плохо будет».

Раннер замолчал и провёл ладонью по гриве льва.

— Инферно — её зверь. Не мой. Она вырастила его из крохотного львёнка, назвала, выкормила с рук. После смерти Киры он не подпускал меня три дня. Лежал у порога и ждал хозяйку, которая не придёт. На четвёртый день я сел рядом и просто молча сидел. Потом мы сблизились… В нашем общем горе.

При звуке имени «Кира» Инферно поднял голову. Жёлтые глаза нашли Раннера. Лев тихо заворчал и положил тяжёлую голову на колено хозяина.

Раннер машинально опустил руку на загривок зверя, и пальцы зарылись в золотую шерсть.

— Я не благороден, Макс, — сказал Раннер,