Мне кажется, я умру, увидев в глазах родителей Артура страх и горе.

— Рустам, ты принёс чай?

— Да... Малыш, — папин голос и его тепло рядом, но мне ничего не нужно, ничего мне сейчас не нужно, — выпей чай и успокоительное, пожалуйста. Ты еле живая.

— Не хочу.

— Детка, — мама укладывает мою голову себе на плечо и начинает раскачивать меня, словно маленькую.

Я ещё сильнее начинаю реветь.

— Я даже не сказала ему, что люблю. Я не сказала, понимаете, не сказала, — снова этот булькающий звук и сдавленный голос.

Снова эта боль в груди, будто это в меня всадили пулю, а не в него.

— Ты обязательно скажешь Артуру, что любишь. Всё будет хорошо.

Я качаю головой и шмыгаю носом.

— А что, если нет? А что, если уже... никогда? Никогда...

— Малыш, послушай, — папины руки касаются моих коленей, — помнишь, как ты переживала, когда я попал в больницу? Но всё же обошлось? Верь, что и сейчас всё будет так же.

— Вдруг не будет... Не будет... Как я буду жить дальше? Я не смогу жить дальше.

Мама всхлипывает и крепче прижимает меня к себе.

— Маленькая моя капелька, мне так тебя жалко.

Помещение пропитано болью. Вы знали, что боль густая? Почти твёрдая. Она давит со всех сторон, и от неё невозможно скрыться.

— Так, родственники Артура Каримовича Ахметова, — двери с красной надписью "операционное отделение" распахиваются и в комнату ожидания входит мужчина, снимает маску с лица и подходит ближе к нам.

Я вскакиваю на ноги так быстро, что сама от себя такого не ожидаю. Сердце начинает биться словно сумасшедшее, разгоняя безумный страх по венам.

— Меня зовут Валерий Николаевич, я врач, который опериравал Артура Каримовича.

По комнате проносится воздушная волна, будто все одновременно вдохнули и задержали дыхание.

— В общем, нам повезло. Потеря крови была большая, но сделали переливание. Пуля застряла в рёбрах, раздробило два, — он показывает какие-то рентгенные снимки, — но благодаря рёбрам она не прошла дальше и не задела органы. Мы достали пулю. Несколько дней он проведёт в реанимации, но перспективы хорошие. Он будет жить. Потребуется продолжительный период реабилитации.

Кажется, у меня из лёгких вышибает весь воздух, а ноги становятся настолько слабыми, что я начинаю оседать на пол.

— Аги, Аги! — папа успевает поймать меня и прижать к груди. — Воды принесите!

— Он будет жить, ты слышал, пап? Он будет жить...

— Я слышал, малыш. Слышал.

Папа несёт меня на руках к дивану и садится вместе со мной. Так же, как когда я была совсем крохой.

— Я же тебе сказал, что всё будет хорошо.

Обнимаю папу за плечи и реву, только на этот раз от облегчения. От того, что сумасшедшая боль, наконец, отпускает моё сердце.

— Я смогу сказать, что я его люблю. Смогу сказать.

— Сможешь, детка. Всё сможешь.

— И любить буду всю жизнь, как ты маму любишь.

Папа хрипло смеётся и целует меня в висок.

— Даже дольше, малыш. Примерно вечность.

ДЕВОЧКИ, ЖДЁМ ЕЩЁ 2 ГЛАВЫ И ЭПИЛОГ, ВСЁ СЕГОДНЯ

Глава 40

Артур

— Надо будет ещё заказать еду из ресторана. У Ара пока особая диета. Надо много питательных элементов и минералов, чтобы поскорее восстановиться.

— Зачем? Я сама приготовлю. Лучше давай вместе скатаемся в магазин за продуктами, — предлагает мама и приобнимает Аги за плечи. — Знаешь, сейчас принято заказывать из магазина доставку, но мне нравится по старинке. Ходить между стеллажами, выбирать овощи и фрукты получше.

Агата радостно кивает.

— Я согласна. Это отличная идея, Нимб.

— Карим нас отвезёт. Ну или кто-нибудь. В общем, потом разберёмся.

— Ой, совсем забыла, что надо выписку забрать. Там рекомендации от врача. Приходится следить, а то Ар ничего не делает без уговоров.

Я закатываю глаза, а мама понимающе улыбается.

— Идём тогда вместе.

Аги переводит на меня взгляд.

— Ар, ты нас подождёшь?

Я выгибаю бровь и развожу руки, хотя грудь до сих пор болит и каждое движение рук отзывается огненной ломотой в рёбрах.

— Куда я отсюда денусь?

Слава, блять, богу, что сегодня я, наконец-то, покину эту палату, которая по факту стала моей тюрьмой за последние недели.

— Ну да, — Аги нервно хихикает. — Действительно, куда? — подбегает ко мне, встаёт на цыпочки и чмокает в щёку. — Мы быстро. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, Аги.

Она теперь всегда говорит эти слова. Даже если просто идёт в туалет. Будто боится, что вернётся, а меня нет.

И слишком старается. Больше чем мама и Рики.

Никак не могу её успокоить. Она будто всегда настороже, постоянно боится меня оставить.

Как же она испугалась. Я когда глаза в реанимации открыл, Аги была первой, кого я увидел. Чуть не охренел от того, какая она худая и бледная. Кажется, в тот день, когда я очнулся, она тысячу раз сказала мне о том, что любит, и всё время при этом плакала.

Как только мама с Агатой выходят из палаты, ко мне заходят Марс, Эм и Рустам. Отец с Рики и Яной что-то мутят дома в честь моего возвращения из больницы. Мне, конечно, вообще не хочется никаких праздников, но я решил их не обижать, так как все они настолько испугались — я в жизни никогда не видел в их глазах такого страха. Даже мой чопорный и вечно хмурый отец стал проявлять больше эмоций, а на висках у него сильнее выступила седина.

Рустам первым протягивает мне руку для приветствия. Затем Марс с Эмом.

— Какие новости?

Им прекрасно известно, о чем и о ком я спрашиваю.

— На границе их взяли. Собирались лететь в Германию всей своей шмарской компанией. Рита по моим данным уже давно благодаря папочке находится на Корфу. Так как здесь ты её бизнес уничтожил, то она, вероятно, будет там что-то пытаться, а может, просто жить на папины зелёные, — сухим голосом сообщает Эм. — Притащить её сюда?

Мы с Рустамом переглядываемся.

— Оставь её, — отвечает Багримов. — Она наверняка обыкновенная идиотка и не сообразила, в какое дерьмо её тянет Крупский. Достаточно стереть с лица земли её папашу и, соответственно, лишить финансирования её саму. Этого хватит. Она сама себя погубит.

Эм кивает на слова отца.

Я тоже ему киваю, давая зелёный свет к основным действиям.

— Ты, надеюсь, понимаешь, Ар, что именно я сделаю с этими двумя? — Эмиль смотрит на меня спокойно и холодно.

Он всегда со стороны кажется беззаботным весельчаком, и только мы с Марсом знаем, на что он способен на самом деле.

— Понимаю.

— Если протестующих нет,