— Теория в порядке, — кивнул я. — А руки?

Она посмотрела на меня. В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на вызов, смешанный с честностью.

— Руки нервничают, — призналась она. — Я терапевт, Илья Григорьевич. Я привыкла смотреть на экран, а не засовывать трубки в людей. Но зонд я введу. Мне нужен хороший ассистент и пять минут, чтобы привыкнуть к тактильному сопротивлению.

Вот за это я Зиновьеву ценил: она знала свои слабости так же точно, как свои сильные стороны, и не пыталась прятать ни те, ни другие.

— Ассистент будет, — сказал я. — Пять минут тоже. Действуй спокойно, не торопись. Если что-то пойдёт не так, я рядом.

Дверь открылась, и вошёл Коровин, толкая перед собой каталку. На ней лежала Раскатова. Бледная, неподвижная, с интубационной трубкой, подключённой к портативному аппарату ИВЛ.

Монитор на стойке каталки показывал стабильный синусовый ритм: семьдесят два удара, давление сто на шестьдесят, сатурация девяносто семь процентов. Пропофол держал её в контролируемой медикаментозной коме уже четырнадцать часов, и за эти четырнадцать часов её сердце ни разу не сбилось с ритма.

Потому что она лежала.

И невидимая пробка, если она существовала, плавала в предсердии, не касаясь клапана. Спала, как и её хозяйка.

Коровин установил каталку рядом с операционным столом. Проверил капельницы, подключил мониторы к стационарной системе, кивнул мне.

Последним вошёл Семён. Тихо, бочком, стараясь не мешать. Встал в углу, скрестив руки на груди. Руки перебинтованы свежим бинтом, содранная кожа на ладонях за ночь начала подживать, но двигал он ими осторожно, с оглядкой.

На лице предельная концентрация. Глаза не моргая следили за каждым движением в операционной, впитывая, запоминая, каталогизируя.

Мы переложили Раскатову на операционный стол. Осторожно, втроём — я, Тарасов и Коровин — подняли её с каталки и уложили на левый бок. Для ЧПЭхоКГ пациент должен лежать именно так: на левом боку, с чуть запрокинутой головой и согнутыми коленями. Позиция, которая открывает доступ к пищеводу и одновременно позволяет контролировать дыхательные пути.

Тарасов заменил портативный аппарат ИВЛ на стационарный, подключил все датчики, проверил показания. Кивнул.

— Экстубирую, — сказал он. — По твоей команде.

— Давай.

Тарасов сдул манжету интубационной трубки и аккуратно извлёк её из трахеи. Раскатова вздрогнула, кашлянула, но глаза не открыла. Пропофол работал, удерживая её на границе сознания — достаточно глубоко, чтобы она не проснулась полностью, но достаточно поверхностно, чтобы сохранились защитные рефлексы. Глоточный, кашлевой, рвотный.

Они нам понадобятся. Вернее, нам понадобится их отсутствие, но об этом позже.

Коровин встал у изголовья и вложил Раскатовой в рот загубник — пластиковую трубку, которая удерживает рот открытым и защищает зонд от прикусывания. Милана машинально сжала его зубами, мышцы лица дёрнулись, но она не проснулась.

Я посмотрел на Зиновьеву. Она стояла у аппарата, зонд в руках. Чёрный, длинный, гибкий, с ультразвуковым датчиком на конце, похожим на маленькую оливку. Зиновьева уже нанесла на него гель, и поверхность блестела в голубоватом свете мониторов.

— Начинаем, — сказал я. — Аккуратно. Не торопись. Вводи по средней линии, ориентируйся на нёбный язычок, он будет слева от тебя. Когда пройдёшь корень языка, почувствуешь сопротивление, это нормально, это сфинктер пищевода. Мягко, постоянное давление, без рывков. Зонд пойдёт сам, когда мышца расслабится.

Зиновьева кивнула. Глубоко вдохнула через нос, медленно выдохнула через рот. Я узнал технику: дыхательное упражнение, которому учат хирургов перед первой операцией. Александра, видимо, вычитала его в той же методичке, которую перечитывала вчера дважды.

Она шагнула к столу. Левой рукой взялась за загубник, фиксируя его положение. Правой поднесла кончик зонда к ротовой полости Раскатовой.

Зонд прошёл через загубник и коснулся языка. Раскатова шевельнулась. Чуть сморщила нос, повела головой, как человек, которому во сне мешает муха. Но не проснулась.

Зиновьева продвинула зонд глубже. Мягко, осторожно, миллиметр за миллиметром. Я стоял рядом и следил за её руками, за движением зонда, за лицом Раскатовой, за монитором. Пульс семьдесят четыре, ровный. Сатурация девяносто семь. Давление стабильное.

Зонд прошёл мягкое нёбо. Кончик достиг задней стенки глотки. Ещё сантиметр, и он коснётся корня языка. И вот тут начнётся самое интересное, потому что корень языка — это линия Мажино обороны организма. За ней живут рефлексы, которым миллионы лет, и никакая седация их не отменяет полностью.

— Подхожу к корню, — тихо доложила Зиновьева. Голос спокойный, руки ровные. Пять минут на привыкание ей не понадобились. Молодец.

— Давай.

Зонд скользнул глубже.

Организм Раскатовой взбунтовался мгновенно.

Зонд коснулся корня языка, и тело среагировало раньше, чем мозг. Древний, первобытный, не подчиняющийся ни сознанию, ни седации рефлекс включился с силой электрического разряда.

Мышцы глотки сжались, гортань захлопнулась, как стальная заслонка, и Раскатова дёрнулась всем телом, выгибаясь на столе. Глухой гортанный звук вырвался из-под загубника, мокрый, булькающий, тот самый звук, который человеческое ухо распознаёт инстинктивно и от которого мурашки бегут по спине — звук удушья.

Коровин, стоявший у изголовья, среагировал первым. Его широкие ладони легли на плечи Раскатовой, мягко, но твёрдо удерживая её на боку. Она билась, как пойманная рыба, мышцы напрягались под его руками, а из горла рвались рваные, хрипящие звуки.

Монитор взвыл. Пульс подскочил со спокойных семидесяти четырёх до ста десяти, ста двадцати, ста тридцати за считанные секунды. Тахикардия. Организм кричал тревогу всеми доступными средствами. Сатурация поползла вниз: девяносто пять, девяносто три, девяносто один.

Она не могла вдохнуть. Гортань спазмировалась, перекрыв дыхательные пути, и кислород в крови начал падать.

— Не идёт! — голос Зиновьевой, звонкий, высокий, с той нотой, которую я меньше всего хотел сейчас слышать. Паника. Контролируемая, сдержанная, ещё не прорвавшая плотину профессионализма, но уже подтачивающая её изнутри. — Спазм! Глотка замкнулась, зонд не проходит! Я чувствую сопротивление, будто в стену упёрлась!

Она инстинктивно потянула зонд обратно. Правильный рефлекс для терапевта: если не идёт — отступи, не навреди. Но для ЧПЭхоКГ это означало провал. Если вытащить зонд сейчас, повторная попытка будет ещё сложнее: слизистая раздражена, рефлексы обострены, пациентка будет реагировать на каждое прикосновение. Второго шанса не будет.

Раскатова издала ещё один звук. Её руки, до этого неподвижные, вцепились в край стола, костяшки побелели. Тело выгнулось дугой, голова запрокинулась, и из уголка рта потекла слюна, прозрачная, густая, смешанная с гелем зонда.

— У неё сатурация восемьдесят семь! — Тарасов метнулся к монитору, потом обратно к столику с инструментами. Его голос звучал не испуганно, а зло, сосредоточенно,