впитывалась в пыль, и каждый вдох отдавался в ободранном боку такой болью, что хотелось выть.

Фырк перевернулся, сжал лапку и пополз дальше. Медленно, тяжело, оставляя на пыльном металле тёмную дорожку крови.

Держись, двуногий. Я иду.

* * *

Муром за лобовым стеклом тонул в снегопаде. Фонари расплывались жёлтыми кляксами, дворники скребли по стеклу с монотонным скрипом, и я вёл машину, как ведут её лунатики — руки на руле, глаза на дороге, а голова за сорок километров отсюда, в палате, где зелёная кривая монитора чертила сердцебиение девушки, которая час назад умирала у меня на руках.

Раскатова.

Я прокручивал мысли в голове по кругу, как заевшую пластинку. Причина неизвестна. Два слова, от которых у любого врача начинает сосать под ложечкой, потому что «причина неизвестна» означает «может повториться в любой момент». Пропофол удерживает её в коме, аппарат дышит за неё, мониторы следят за каждым ударом сердца. Но если невидимая пробка снова упадёт на клапан, если сердце снова остановится, пока она лежит горизонтально…

Хватит. Утром ЧПЭхоКГ. Утром найдём ответ. Или не найдём, и тогда придётся искать дальше.

Я припарковался у подъезда и заглушил мотор. Посидел минуту, откинувшись на подголовник. За окном кружил снег, мелкий и колючий, и фонарь над подъездом моргал, как глаз сонного великана.

Минута закончилась. Они всегда заканчиваются.

Подъезд, лестница, третий этаж. Наша съёмная двушка в кирпичной пятиэтажке, с обоями в цветочек. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула, и первое, что я почувствовал, был запах. Вернее, его отсутствие. Ни ужина, ни кофе, ни того чуть горьковатого аромата гречневой каши, которую Вероника варила по вечерам, когда ждала меня с работы.

Пахло остывшим чаем.

И тишиной.

Это меня насторожило сразу, ещё до того, как я снял куртку. Вероника всегда включала фон. Радио, музыку, ток-шоу, хоть бы утюг, лишь бы что-то звучало. Она говорила, что в тишине думается слишком громко, и я её понимал. У людей, которые работают на «скорой», тишина ассоциируется с плохим. С тем моментом, когда в салоне машины отключается монитор и остаётся только молчание.

Свет горел на кухне. Жёлтый прямоугольник на полу коридора. Я повесил куртку, разулся и вошёл.

Вероника сидела за столом. Кружка перед ней, на поверхности чая плёнка, сморщенная и тёмная. Час, а может, полтора. Руки обхватывали кружку, но не для тепла. Для опоры. Я видел такой жест у пациентов в приёмном покое: когда земля уходит из-под ног и человек хватается за первый попавшийся предмет, лишь бы не упасть.

Она подняла глаза. Карие, тёплые, усталые. Лицо спокойное. Вот от этого спокойствия мне стало холодно, потому что я хорошо знал свою женщину. Вероника Орлова плакала дважды за всё время, что я её знал, и оба раза после этого мир менялся. А когда она молчала, с пустым взглядом и остывшим чаем в руках — это было хуже слёз.

— Ты чего не спишь? — я сел напротив, положил ладони на стол.

— Звонил риелтор, — сказала она.

Голос ровный. Слишком ровный. Как линия на мониторе после остановки сердца.

— Когда?

— Час назад. Может, больше. Я не смотрела на часы.

Я посмотрел на неё и ничего не сказал. Ждал. Когда Вероника говорит таким голосом, перебивать нельзя. Нужно просто сидеть и ждать, пока она найдёт слова, которые ищет.

Она отпустила кружку. На пальцах остались красные полосы от керамики, глубокие, как борозды. Так долго сжимала.

— Что случилось? — спросил я. — Он поднял цену?

— Нет.

Пауза. Вероника смотрела на свои руки, на красные полосы, и я видел, как она собирается с духом. Не для того, чтобы заплакать. Для того, чтобы сказать.

— Сделка остановлена. На земельный участок наложен арест. Появился какой-то старый иск, десятилетней давности. Прежний владелец якобы задолжал кому-то деньги, и этот кто-то предъявил претензии. Регистрационная палата заблокировала реестр. Риелтор сказал — может затянуться на месяцы. А может на годы. Он сам не понимает, откуда это взялось.

Тишина. Часы на стене тикали. Чайник на плите молчал. Холодильник гудел, ровно и тупо, как всегда.

— Утром всё было чисто, — сказал я. Медленно, обкатывая каждое слово, как обкатывают камушек в ладони. — Утром же риелтор звонил, подтвердил: документы в порядке, обременений нет, реестр открыт. Послезавтра сделка. Я ещё подумал — наконец-то. Наконец что-то просто пойдёт по плану, без подвоха.

— Я знаю, — Вероника кивнула. — Я ему это сказала. Слово в слово. Но, как он выразился, наружу вылезли некоторые обстоятельства.

Глава 8

Она помолчала, собираясь с мыслями. Вероника всегда так делала, когда объясняла что-то сложное: сначала молчала, выстраивая логику, а потом выдавала цельную конструкцию, от фундамента до крыши.

— Тот дом, который мы покупаем. Прежние владельцы купили его пять лет назад. Семья: муж, жена, сын. Сын одарённый. Они использовали «Имперскую субсидию на одарённого ребёнка» при покупке. Знаешь эту программу?

Я знал. Аналог материнского капитала, только не за второго ребёнка, а за первого с магическими способностями. Империя поддерживала рождаемость одарённых: если в семье рождался ребёнок с подтверждённым магическим даром, родители получали субсидию на жильё. Хорошая программа, правильная. С одной оговоркой.

— Они обязаны были выделить ребёнку долю в собственности, — сказал я. — Когда погасят ссуду.

— Именно. И погасили. Полтора года назад. А долю выделить забыли. Или не забыли, а решили, что и так сойдёт. Мало ли, ребёнок маленький, кому он нужен, потом разберёмся. И когда мы стали выходить на сделку, и юристы полезли в реестр всерьёз, оказалось, что права ребёнка нарушены. Опекунский совет наложил вето. Пока права не будут восстановлены, продать дом нельзя.

Я почувствовал, как внутри меня что-то медленно разжимается. Как пружина, которую натянули до звона и которая вдруг, щелчок, пошла обратно. Мышцы, которые я не замечал, потому что они были напряжены так давно, что стали фоном, начали расслабляться одна за другой.

Не Архивариус. Не снайперский удар и не объявление войны.

Просто бюрократия Российской Империи, в которой бумажки живут своей жизнью, и эта жизнь не имеет ни малейшего отношения к тайным орденам.

Я выдохнул.

— Сколько это займёт? — спросил я.

— Риелтор говорит, месяца три-четыре, если продавцы пойдут навстречу и подадут документы в Опекунский совет сами. Полгода, если упрутся. Год, если дело уйдёт в суд.

— А продавцы? Они в курсе?

— Конечно! Риелтор сообщил, что это в их же интересах быстрее