шёл то мягко поглаживая, то вдруг хлестал коротко и жёстко, выбивая из мышц скопившуюся там усталость.

Матвеев гнал пар, поддавал воду на каменку, хлестал веником, потом отправлял меня окунуться в шайку с прохладной водой, и снова на полку, и снова веник. Тело гудело, кожа горела, но это была хорошая, правильная боль — та, после которой словно заново родишься.

Наконец, после четвёртого или пятого захода, Матвеев скомандовал:

— Всё, хватит. Отдохни немного, а затем я тебя побрею.

Пока я отсыхал на полке, чувствуя, как лицо горит от жара, Матвеев принёс шайку с мыльной пеной и кожаный ремень с бритвой.

— Ну-с, начнём с лица. Голову запрокинь, подбородок вверх. И не дёргайся, бритва острая…

Он провёл горячим влажным полотенцем по моему подбородку и щекам, а затем основательно их намылил. После чего, не торопясь, принялся за работу. Еще не зажившую до конца разбитую губу он обошёл аккуратно, а ссадину на скуле обработал особо бережно.

— А стричь тоже ты будешь? — спросил я, когда он закончил меня брить.

— А то! У тебя, Коля, на голове такое, чего настоящему красноармейцу допускать никак нельзя. Сейчас мы эту беду поправим.

Он достал откуда-то ножницы — обычные, парикмахерские — и принялся за работу. Стриг Стёпа быстро, уверенно, коротко — по-армейски. Виски, затылок, чёлка.

— Ну вот, — произнёс он наконец, отступая на шаг и критически оглядывая результат. — Совсем другое дело. Красавѐц! Хоть сейчас на обложку «Красноармейца»!

— Это тебе младший политрук рассказал? Про корреспондентов?

— Он, — кивнул Матвеев.

— Спасибо, дядя Стёпа! — поблагодарил я его.

— Не за что! Носи на здоровье! Теперь — в парилку ещё на пять минут, потом под холодную воду — на улице. И будешь как новенький.

Выскочив из парилки, я подбежал к кадке с холодной водой. Зачерпнул ведром, которое стояло рядом, и вылил на себя. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, а потом — по телу разлилась такая волна бодрости и энергии, что захотелось бежать, прыгать и махать руками. Словно и не было никакой усталости.

Я вытерся грубым полотенцем, растёрся докрасна и почувствовал себя живым. По-настоящему живым. На улице я встретился с Баевским, сидевшим на лавочке, а рядом с ним на лавке лежали: новенькая гимнастёрка защитного цвета с чёрными петлицами артиллерии и тремя треугольниками старшего сержанта, галифе, свежее исподнее — кальсоны и нательная рубаха, чистые портянки и пара сапог, блестящих, хоть используй вместо зеркала. Рядом — пилотка со звездой и брезентовый ремень.

— Вот, товарищ старший сержант, — с довольной улыбкой произнёс ординарец бригадного комиссара. — Форма, исподнее, сапоги. Всё новое, со склада. Правда, размер подбирал на глаз, но вроде должно сесть нормально.

Я натянул нательную рубаху, кальсоны, потом галифе и гимнастёрку. Форма села, как влитая — не иначе глаз у Баевского — алмаз. Сапоги оказались моего размера, но это он мог посмотреть и у моих старых сапог. Пилотка со звездой завершила превращение.

Матвеев показал мне оттопыренный большой палец:

— Прямо отличник строевой и политической подготовки!

— Согласен, — произнёс младший политрук, внимательно оглядывая меня с ног до головы и одобрительно кивая, — вот теперь совсем другое дело! Можно и корреспондентов звать. Товарищ бригадный комиссар будет доволен.

Я попрощался с Матвеевым, оказавшимся отличным дядькой, и мы двинулись обратно по той же тропинке, по которой пришли. Лес вокруг гудел от далёкой канонады, где-то на севере ухала тяжёлая артиллерия, и этот звук напоминал грозу — глухую, размеренную, бесконечную.

В блиндаже так же, как и двумя часами ранее, было шумно. Телефонисты кричали в трубки, курьеры сновали с пакетами, кто-то громко ругался.

— Товарищ бригадный комиссар, старший сержант Сиротинин доставлен! — доложил Баевский, приоткрыв дверь в «закуток» Колесникова.

— Заходи! — раздался голос Колесникова.

Я вошел. За столом, напротив Колесникова, сидели двое. Первый — мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с острым подбородком и живыми, быстрыми глазами. На нём была гимнастёрка с суконными петлицами защитного цвета, в углу которых поблёскивали металлические эмблемы военно-хозяйственного состава: круглый щит, наложенный на скрещённые топоры.

Сами петлицы украшали продолговатые «шпалы» интендантского типа, покрытые зелёной эмалью, по одной штуке на каждой — интендант 3-го ранга, аналог армейского капитана. В руке он держал кружку с чаем, а на столе лежал раскрытый блокнот, уже исписанный наполовину.

Второй — коренастый, широкоплечий, лет сорока, с красным обветренным лицом и густыми рыжеватыми усами. На нём была такая же гимнастёрка, только петлицы с двумя зелёными кубами. На шее у него висела камера — оригинальная немецкая «Лейка». В руках он тоже держал кружку с чаем.

— А это, наверное, и есть наш герой? — воскликнул худощавый, вскакивая со стула и расплёскивая чай на стол. — Разрешите представиться — военный корреспондент газеты «Правда» Илья Ветров! — Он протянул мне руку. — А это мой коллега, фотокорреспондент, интендант третьего ранга Семён Круглов.

— Старший сержант Сиротинин Николай, — ответил я, пожимая руку. Ладонь у корреспондента была крепкой, мозолистой — видно, не только карандашом умел работать.

— Садись, Коля, садись! — махнул рукой Колесников, указывая на свободный табурет. — Чай будешь?

— Не откажусь, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, усаживаясь.

Колесников сам налил мне кружку крепкого и тёмного, как дёготь, чая и пододвинул блюдце с колотым сахаром.

— Пей, ешь. А потом расскажешь товарищам из «Правды», как ты там, под Сокольничами, фрицев щёлкал.

[1]Основан в апреле 1919 года. Журнал назывался «Красноармеец» 1919–1928, 1938–1947. С 1938 г журнал назывался «Красноармеец (и) краснофлотец» 1929–1938, с 1947 и по 1992 год журнал выходил под названием «Советский воин».

Глава 12

Ветров раскрыл блокнот на чистой странице и взял карандаш на изготовку. Круглов отставил кружку и принялся разглядывать меня, прикидывая, с какого ракурса лучше меня снять.

— Николай, — начал Ветров, — давайте начнём с самого начала. Расскажите, как вы оказались у того моста? Почему вышли один против целой танковой колонны немцев?

Я отпил чай — горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой, а после поставил кружку на стол. Собрался с мыслями.

— Не совсем один, товарищ корреспондент, — возразил я. Командованием была поставлена задача — задержать противника на мосту через реку Добрость, чтобы дать основным силам полка время на организованный отход. Я вызвался добровольцем, как и мой комбат — капитан Ким. Именно с ним