лёг на нисходящую. Первые пятнадцать минут мы молчали, потому что у нас была целая куча важных тем и ни одной, с которой хотелось бы начать. Молчание в маленькой кабине имеет вес; наше весило примерно как второй пассажирский ряд.

Потом Настасья сказала:

— Вы знаете, что Пападакис теперь всю жизнь будет стучаться?

— Во все двери без исключения, — подтвердил я. — В собственную каюту. В кладовую. Он теперь человек с травмой.

— У него было такое лицо, будто он увидел не двух взрослых людей, а аварию реактора.

— С его точки зрения это была авария реактора. Два адмирала в одной рубке его корабля — это превышение допустимой концентрации начальства в единице объёма.

— А он ещё и отступал спиной вперёд.

— Строевой отход, — сказал я. — Капитан действовал строго по уставу. Устав предписывает покинуть зону поражения, не теряя цель из виду.

Она смеялась негромко и недолго, потому что смеяться ей было больно, и всё равно смеялась. В иллюминаторе справа медленно поворачивался край планеты — рыжеватый по кромке, с длинными тенями от горных гряд, и где-то там, в этих тенях, сидел восьмилетний человек, который решал, что со мной делать. Мы падали к нему ровно и без тряски, и только это в тот момент шло в моей жизни по плану.

— Александр Иванович.

— Можно просто по имени.

— Контр-адмирал Васильков.

— Да?

— Если вас сегодня разжалуют, — сказала она, глядя прямо перед собой, — то разница в званиях между нами станет неприличной, и мне придётся вам приказывать.

— Я учту этот риск при докладе.

— Учтите, — сказала она и повернулась ко мне.

Второй раз целоваться проще, чем первый: уже известно, куда девать руки и что делать с погонами, которые упорно лезут в подбородок. В кабине пахло нагретой обивкой и входящей атмосферой, над люком горела надпись о пристёгнутых ремнях, и ремни у нас были пристёгнуты, так что формально мы ничего не нарушали. Я подумал, что впервые за неделю нахожусь в положении, полностью соответствующем инструкции.

— Пять минут до посадки, — сказала она мне в воротник.

— Значит, четыре ещё есть.

Потом она отодвинулась, поправила воротник и стала совсем другим человеком — тем, который через четверть часа будет докладывать. Переход занял у неё секунды две. Я такого не умею и никогда не умел.

— Я начну с совещания, — сказала она. — Потом перечислю корабли по номерам и командиров по фамилиям. Фамилии действуют сильнее чисел, числа он и сам сосчитает.

— Настасья Николаевна.

— Можно просто по имени.

— Контр-адмирал Зимина…

— Затем скажу, что если бы вы поступили иначе, я бы сейчас не стояла перед ним и не говорила этих слов, а это аргумент, который трудно оспорить даже ему.

— Не говори этого.

— Почему?

— Потому что он ответит, что это было бы допустимо, — сказал я. — И я не хочу, чтобы ты это слышала в свой адрес. Пусть это останется мне.

Она посмотрела на меня долго и внимательно, как смотрят на прибор, который показывает неправдоподобное значение, но исправен.

— Хорошо, — сказала она. — Но про совещание я всё равно скажу.

Под нами уже разворачивался Сураж, и спорить дальше было некогда…

Резиденция встретила нас тем, чем встречают любого, кто прилетел к власти: длинными коридорами и проверками.

Нас просветили три раза. На втором рубеже у нас забрали оружие, причём у Зиминой его не оказалось, и прапорщик так растерялся, будто ему вернули сдачу без покупки. На третьем у меня долго сверяли сетчатку, хотя моё лицо за последние часы видели все, кому не лень.

В промежутке между вторым и третьим рубежом нас попросили подождать в комнате с двумя стульями, графином и портретом кого-то из предков здешнего генерал-губернатора. Предок смотрел мимо нас, и я его понимал. Мы просидели там восемь минут. Никто до конца не понимает, зачем власть держит посетителя в приёмной, и я всю службу думал, что это делается для унижения. Сидя на том стуле, я понял, что для проветривания. Человек, прилетевший с орбиты, привозит с собой слишком много скорости, и её надо где-то оставить до разговора.

Настасья Зимина за эти восемь минут не сказала ни слова и ни разу не села.

А потом в конце коридора образовался Генрих Христофорович Борисевич.

Он не вошёл — он именно образовался, заняв собою всю ширину прохода и часть высоты. Семьдесят лет и сложение человека, который в молодости мог бы выступать в тяжёлом весе, а в старости выступает в жанре гостеприимства; два перстня, шитый воротник, руки разведены заранее, ещё шагах в десяти. Лицо у него было радостное. Лицо у него было такое радостное, что я всё понял про сегодняшний день ещё до того, как он раскрыл рот.

— Герои! — загремел генерал-губернатор. — Герои идут! Настасья Николаевна, голубушка, вам положено лежать, а вы ходите. Александр Иванович, вы похудели. На войне все худеют, кроме интендантов и губернаторов.

— Генрих Христофорович.

— Идёмте, идёмте, я провожу. Кстати, анекдот. Приходит интендант к доктору и говорит: доктор, меня все обманывают…

Мы пошли. Он шёл посередине, мы по сторонам, и коридор, до того казавшийся просторным, стал вполне уютным.

— … а доктор ему отвечает: голубчик, это не болезнь, это карма!

Он засмеялся первым, и смеялся от души, и живот его участвовал в этом наравне с голосом. А потом замолчал на полсекунды раньше, чем следовало человеку, которому весело.

Вот тут я и убедился окончательно.

Видите ли, в чём штука с балагурами. Балагур в обычный день рассказывает вам анекдот, чтобы вы его полюбили. Балагур в необычный день рассказывает вам анекдот, чтобы вы его не спрашивали. Генерал-губернатор «Суража» травил второй анекдот подряд, не дожидаясь реакции на первый, и это было самое внятное сообщение о моём будущем из всех, что я получил сегодня.

— Генрих Христофорович, — сказал я, — вы ведь уже знаете.

Борисевич шёл ещё три шага, прежде чем ответить, и за эти три шага стал лет на десять старше.

— Я, голубчик, знаю только, что из канцелярии запрашивали ваше личное дело. И ещё знаю, что запрашивали его в двух экземплярах. А зачем в двух, я не знаю и знать не хочу, потому что в моём возрасте любопытство — самая дорогая из роскошей.

— Благодарю.

— А вот ещё анекдот, — сказал он почти жалобно. — Про адмирала и швабру. Разрешите травить, Александр Иванович. Мне так легче вас вести.

— Травите, — разрешил я.

Он травил. Про швабру было смешно — вот правда смешно, я бы в другой день запомнил и рассказывал в кают-компании лет десять. Зимина слушала и смотрела прямо перед собой. Шаг