ни звука, ни вспышки, ничего такого, что услышал бы человек за стеной. Только лампа на прилавке качнула огнем, и сама Ася шумно выдохнула сквозь зубы.

[Двое замерли, будто статуи. Третий на ногах, сопротивляется. Последний остановился, не понимает в чем дело. Семе передала, он бежит к набережной.]

Я не видел, что там происходит, но Лавка вела мне картину без пауз.

[Он у нас, конечно, силач. Взял четвертого сзади за шиворот и за пояс. Поднял. Размахнулся и швырнул в реку! Третий вывернулся из круга, начинает выходить. Сема подскочил и дал ему в нос! Вытащил из круга, чтобы не мешался. Тот лежит.]

Мои нервы были на пределе. Начал ходить по залу, смотря в пол.

[Двое в круге зафиксированы окончательно. Колдовство сомкнулось. Ася, милая, молодец.]

После упоминания Аси я остановился и посмотрел на неё. Судя по всему, ей стало немного проще держать двоих.

[Николай остановился и смотрит. Идет обратно, милый.]

Через минут десять Николай с Семой уже затаскивали в лавку всех троих. Николай вел третьего, с разбитым носом, держа его руку за спиной полицейским захватом, а Сема тащил двух парализованных Асиным кругом на плечах.

Я запер дверь и опустил штору.

Их положили на пол между двумя стеллажами. Николай связал им руки за спиной шнуром. Я обыскал и выложил на прилавок все опасное. Вышло: два ножа, лом, обмотанный мешковиной, чтобы удар был помягче, кастет, пара удавок, мешок, который, вероятно, они собирались накинуть Николаю на голову. Плюс пятьсот рублей мелкими купюрами. Все это я сложил на поднос и отставил на прилавок, не касаясь руками больше нужного.

— Вот теперь можно позвать стражу, — сказал я. — Сема, сбегай. Скажи, что у нас трое задержанных за преследование и нападение, и что заявляет дворянин.

Сема ушел. Я присел на корточки перед самым молодым из троих. Ему было лет двадцать пять, лицо мокрое, и он смотрел на Асю, а не на меня, потому что Ася подошла и зажгла на ладони огонь и присела рядом.

— Пожалуйста, не надо, — сказал он, как только Ася сняла паралич.

— Тогда быстро говори, — сказал я. — Кто нанял?

— Не знаю. Я правда не знаю, нас Сивый собирал. Он и деньги давал. Сказал: господина взять и подержать до пятницы, а после отпустить, и никакой мокроты.

— Кто такой Сивый?

— Артель у него. По организации… всякого. — Он сглотнул. — Я правда не знаю многого. С заказчиком говорил он один. Я слышал раз, как он сказал нашим: «Деньги из Новограда».

Ася закрыла ладонь. Стало темнее.

— Все? — спросила она.

— Все.

Двое других либо были посмелее, либо, что вероятнее, были такими же исполнителями, так что нового ничего особо не сказали. Стража пришла через четверть часа.

— Кто заявляет? — спросил старший, доставая книжку.

— Ростовцев Николай Дмитриевич. — Николай встал так, чтобы свет падал ему на лицо. — Эти трое шли за мной от моей конторы на Мельничной через полгорода. Благо, мой товарищ Петр Воронов оказался в нужном месте в нужное время и со своими работниками организовал для преследователей ловушку.

Старший посмотрел на поднос, взял лом за конец мешковины и положил обратно.

— Почему не пошли в отделение стражи?

— Вылетело из головы, признаться, — очень натурально соврал Николай. — Про стражу вспомнил Петр, уже когда все было кончено.

Протокол писали на прилавке, долго, с переспросами. Задержанных увели уже в третьем часу ночи.

Ася к тому времени уже ушла спать, Сема проводил ее и вернулся с кастрюлей. Каша выстыла и стала как глина, но поели все, хотя и без особого удовольствия, просто чтобы подкрепить тела.

* * *

Обоз пришел на следующий день точно в назначенные девять утра. Принимать его мы приехали все вчетвером. Двор отделения «Черного Льва» был большой, мощеный, с длинным дощатым навесом вдоль стены.

Обоз втянулся в ворота. Двенадцать повозок. Возчики спешивались и стояли, разминая спины. Впереди шел старший, невысокий мужик лет пятидесяти, в брезенте до пят, с ремешком от шляпы под подбородком.

— Клим, доброе утро, — сказал Николай. — Все в порядке?

— Все идеально, Николай Дмитриевич, доброе утро. — Клим достал из-за пазухи опись в клеенке. — Все ящики целы. Ящик номер сорок один с угла зашибли во время нападения, доска треснула по краю, но внутри все совершенно не повреждено. Кирилла оставили в Заречье в больнице, плечо ему разворотили. Второй, Мишка, едет с нами, ему руку зашили.

— Кирилл будет на полном содержании, пока не встанет на ноги. Михаилу двойную выплату за этот рейс, — не раздумывая произнёс Николай.

— Я ему скажу, — кивнул Клим.

Фома Кузьмич, представитель Боброва, появился под навесом, когда обоз уже начали разгружать, в котелке и с портфелем под мышкой. Он подошел, поздоровался со мной за руку.

— Петр Алексеевич. Как здоровье, как торговля?

— Торговля идет, на здоровье не жалуюсь.

— Ну и отлично. Маркиз велел спросить обязательно и передать ответ дословно. — Он приподнял котелок и только после этого повернулся к повозкам.

— Начнем, — сказал он.

Он считал ящики, идя вдоль борта и трогая пальцем каждую сургучную нашлепку. Николай шел рядом. Ася отошла к грузовым весам и села на них, болтая ногами. Сема остался у ворот, потому что оттуда было видно улицу.

На сорок первом Фома Кузьмич задержался, повернул ящик, осмотрел трещину и записал в блокнот.

— Вскрою этот, — сказал он. — И к нему еще три по своему выбору.

Он выбрал одиннадцатый, пятьдесят восьмой и последний, восемьдесят второй. Гвоздодер ему подал Клим. В сорок первом лежали накопители, переложенные соломой в два слоя, каждый в отдельном гнезде; Фома Кузьмич вынул один, повернул к свету и подал мне.

— Петр Алексеевич, вас не затруднит?

Я взял накопитель, надел перстень: контур ровный, заряд на две трети, ни просадки, ни утечки по шву.

— Полный порядок. Заряд ушел на треть, но это дорога, исправляется часом подключения к генератору.

— Так и запишем.

Остальные три он вскрыл, проверил и потом велел заколотить обратно. Потом достал из портфеля два экземпляра договора.

— Условия те, что в предложении. Вы отлично справились с доставкой, даже несмотря на инцидент в пути, поэтому у маркиза нет причин вам отказывать, Николай Дмитриевич. Если вы сами не передумали,