из народа впервые организовали своё общество, что заставило насторожиться всех, кто имел основание бояться народного гнева. Первыми всполошились жирондисты. Учёный либерал Кондорсе под влиянием своей молодой образованной жены считал себя поборником прав женщин. Ему казалось, что мадам Кондорсе, мадам Ролан имели все данные, чтобы быть признанными равными своим мужьям, — поставила же история имя мудрой Аспазии рядом с Периклом; властителем Афин, — но простолюдинки, безграмотные, пахнущие дымной похлебкой, прелыми пелёнками, нищетой, в счёт не шли.

«Общество революционных республиканок», очень быстро оказавшееся в тесной связи с «бешеными», которые делали центром своей агитации продовольственные трудности, являлось неожиданным и досадным неприятелем правых депутатов-жирондистов. Это понял и Бюзо, слабонервный «возлюбленный» госпожи Ролан.

 — Поверьте, — говорил он Манон, — они — потерянные, подобранные в грязи женщины, гнусные потаскушки. Один вид их вызывает тошноту.

Жирондисты заодно с роялистами старались дискредитировать организованных санкюлоток на все лады.

«Все революционные гражданки крайне уродливы, — писали они. — Допустив столь безобразных баб к защите революции, якобинцы не понимают своих интересов». Стирка на Сене в непогоду, холод и жару, варка пищи у огромного дымящегося очага, плетенье кружев при сальной тусклой свечке, мытьё полов и посуды, сбор отбросов на рассвете, тяготы нищенской жизни не оберегают женской красоты, тем не менее «революционные гражданки», как правило, вовсе не были «чудовищами» и «уродами», как их изображали враждебные журналы и памфлеты. Напротив, Полина Леон обладала миловидным лицом, Лакомб слыла красавицей.

У Клер Лакомб было смуглое лицо уроженки юга. Чёрные волосы, такие же ресницы и глаза, дерзкий, хорошо очерченный нос, большой рот актрисы, добродушный мягкий подбородок, стройная фигура, театральное изящество движений заставляли даже самых отъявленных врагов «гренадеров в засаленных юбках» признавать красоту лидера женского революционного клуба.

Впервые Клер заметили в жаркий июльский день 1792 года у решётки Законодательного собрания. Неизвестная ораторша нарочито вибрирующим голосом, с подвыванием, выдающим профессиональную актрису, начала читать заготовленную речь после того, как президент Вьено де Воблан дал ей слово.

 — Законодатели! — При этих словах ораторша вскинула голову и решительно оглядела зал. Несмотря на то, что выступление женщины у исторической решётки не было новостью, молодая амазонка сумела заставить себя слушать. Особенно выделилось радикальное заключение её речи.

 — Законодатели! Я — француженка, артистка и сейчас нахожусь без места, но то, что должно было бы повергать меня в отчаяние, наполняет мою душу чистейшей радостью. Так как я не могу прийти на помощь своему отечеству, которые вы объявили в опасности, денежными пожертвованиями, то я хочу отдать ему свою личность. Родившись с мужеством римлянки и с ненавистью к тиранам, я буду счастлива способствовать их уничтожению… Пусть все деспоты погибнут до единого!‥ Законодатели! Вы объявили отечество в опасности, но этого недостаточно, отнимите власть у того, кто один только виноват в возникновении этой опасности и кто поклялся погубить Францию… Назначьте вождей, к которым мы могли бы питать доверие, произнесите слово, и враги исчезнут.

Клер Лакомб родилась 4 августа 1765 года в небольшом провинциальном городе Памье. В ранней юности она стала трагической актрисой и незадолго до революции выступала в сравнительно больших провинциальных театрах Марселя и Лиона. Она играла там главные роли в трагедиях Расина и Корнеля, впрочем без особого успеха.

Жизнь актрисы не была ни счастливой, ни занимательной. Театр напоминал пёстрый балаган, кочующий из города в город. Случалось, актёров приглашали в замки и поместья провинциальной аристократии. Соблазнительная Клер Лакомб обычно имела успех и подвергалась циничным, недвусмысленным преследованьям пресыщенных господ, однако она умела давать отпор в таких случаях.

Едва репертуар истощался и интерес к театру пропадал, заезжую труппу бесцеремонно выгоняли на дорогу — начинались странствия. В промышленных городах, подобных Лиону, театр посещали неотёсанные, самодовольные буржуа. Во время представлений горожане смачно отрыгивали, похрапывали, громко жевали, поругивали актёров, оглушительно хлопали в ладоши.

Труппа, в которой служила Клер Лакомб, гастролируя по провинции, останавливалась в гостиницах, вернее трактирах. Неизменный покачивающийся фонарь освещал вылинявшую вывеску с каким-нибудь наивным средневековым названием вроде: «Друзья под золотым дубом», «Кабачок чёрной коровы» или «Сподвижники святой девы». В таких многолюдных трактирах, с огромной пастью каминов, с низкими сводчатыми потолками, с закоптевшими окнами, живала и Клер Лакомб. Без прикрас проходила там перед артисткой незавидная, голодная жизнь французского простолюдина, напоминавшая ей годы трудного детства.

В 80-х годах ⅩⅧ столетия авторитет Бурбонов и дворянства в народе был полностью подорван. В трактирных залах Клер Лакомб научилась вышучивать и презирать «подлую австриячку и жуликов герцогов». Но недовольство, налоги, бедствия увеличивались, и шутки народа превращались в угрозы. 1789 год явился естественной развязкой назревшей народной драмы. Клер воспринимала приход революции как начало небывалого действа, более героического и прекрасного, чем всё, о чём можно было мечтать доныне. Франция представала её воображению как величественная сцена, где и она должна была выступить с бурной импровизацией.

В 1792 году Лакомб оставила жалкий мишурный балаган, чтоб взойти на исторические Подмостки. Покинув полунищих товарищей по профессии, она спешит в Париж. Долгое пребывание в театре наложило на неё к этому времени неизгладимый отпечаток, но под заученным жестом и напыщенной фразой актрисы нельзя не разглядеть её добродушия, дерзости и упрямства.

В революционной столице у неё нет ни пристанища, ни знакомых. К тому же вышитый кошелёчек, старательно запрятанный под лифом, не слишком туго набит луидорами. Но Клер Лакомб недаром слывет «бой-бабой»; скитальческая жизнь была ей хорошей школой. Несколько полуграмотных рекомендательных писем друзей привели Клер на парижские окраины. Она нанимает по указанному адресу каморку в предместье, бросает, не раскладывая, ручной багаж под кровать и бежит в город «подышать свободой».

На площадях плотники возводят трибуны, а девушки украшают их гирляндами из дубовых листьев. Гипсовая статуя Свободы на площади Революции бела, как чепцы патриоток, город возбуждён и весел: близится годовщина 14 июля — памятного дня падения Бастилии. В тот же вечер Клер успевает побывать в Законодательном собрании и в якобинском клубе, ночью из старой полосатой юбки она выкраивает трёхцветную кокарду и переделывает тафтовое платье средневековой дамы из пьесы Лопе де Вега на костюм амазонки.

Четырнадцатого июля вечером на декорированном пустыре, где тремя годами раньше торчало королевское пугало — Бастилия, Клер отплясывает патриотические танцы. 10 августа, день свержения монархии, становится днём её революционного крещения. Пунцовый костюм гражданки Лакомб мелькает в самых опасных местах на Марсовом поле, возле дворца. При штурме Тюильри выстрел пробивает ей руку, но Клер, не замечая раны, продолжает сражаться.

На следующий день в квартале, где живёт «героиня