восточных чар и не замечаем, что нарушили границу и уже попали в плен, что сейчас нас будут пытать?

Навстречу попадается живая душа – девочка в школьной форме, с красным галстуком, с портфелем и в очках – типичная отличница. Уж она-то точно должна всё знать! И как можно более вкрадчиво и ласково мы обращаемся к ней:

– Девочка, девочка, скажи нам, пожалуйста, где у вас здесь находится Китай?

Она в ужасе отшатывается, как Красная Шапочка, претерпевшая уже от волков, – верно, принимает нас за шпионов-диверсантов, которые хотят перейти границу…

Разворачивается и убегает, геройски сгибаясь под тяжестью портфеля: его нельзя оставить врагу, как оставил свою люльку Тарас Бульба.

Верно, мы что-то не то спросили. Кто нам может помочь в этом мире, разрезанном в клочья границами? Нас могут арестовать и посадить в кутузку, начать допрос с пристрастием: зачем нам понадобился Китай, что мы делали летним вечером на границе, как проникли в запретную зону и почему двигались в сторону укреплённого района, зачем задавали вопросы девочке, что выведывали?

Виной всему география – плохо мы её учили в школе… Но в этот раз, слава богу, пронесло: не сажали нас в кутузку, не устраивали перекрёстного допроса – удалось без потерь проскочить весь тихий городок и выйти к набережной.

Река! Да, река, мне отец рассказывал, я вспомнил, что здесь есть река, называется Амур!

Амур, Амур! Мы бегали по набережной и смеялись. Студенты, поехавшие в стройотряд на Дальний Восток, по крохам сложили свои знания и вспомнили, что именно за этой быстрой и грозной рекой находится Китай: братский и опасный, древний и революционный – в общем, самый-самый Китай. Мы смотрели во все глаза, но не заметили на той стороне никакого шевеления жизни: там вдоль реки через пустынные холмы тянулась такая же скучная просёлочная дорога, какую можно видеть у любой нашей деревеньки. Не стоило лететь так далеко, чтобы увидеть эти жухлые кустики, рыжую траву и каменистую дорогу. Китай не хотел открывать нам своих тайн.

Солнце отяжелело и налилось кровью, мы зашли в сад, в парк отдыха – туда, откуда звучал фокстрот и где собирались летние пары со всего города, чтобы прижаться друг к другу на людном пятачке и потолкаться под звуки музыки. Тут же рядом показывали мультфильмы для детишек, растянув полотно экрана между деревьями и вертя плёнку в стрекочущем аппарате, а какие-то любители культурного отдыха резались в шахматы и домино…

Я вышел к реке – тому самому Амуру, который должен был означать на европейских языках слово «любовь». Что означает здесь эта река цвета стали, разделяющая две великие империи? По Амуру с дымком над трубой и светящимся окошком рубки чухал пограничный катерок.

Я сел на парапет, свесив ноги вниз, к воде, и вдруг услыхал, как далеко и жутко, скорбно и протяжно завыли собаки. Звуки доносились из-за реки, с китайской стороны. Почему так много собак там собралось и чего это они вдруг все хором воют? А может, это не собаки, а демоны, оборотни читают свои заклинания? И тут я начал явственно различать человеческие голоса: огромный, многотысячный хор пел неведомую песню, позвякивали колокольчики и звуки всё нарастали. Казалось, всё больше людей подхватывало песню – и вовсю гремел уверенный хор, пел самозабвенно и сильно, словно начался неистовый молебен.

Мне показалось, что звуки эти доносятся из глотки дракона, который свивал своё тело кольцами в небе и опять распрямлял. Воздух шёл через его мощные лёгкие: он пел и летел, летел и пел, а собаки бежали за ним по земле и брехали. На земле собирались тучи людей с колокольчиками и бубенцами и махали руками и флагами, гнали небесного змея…

Это я различил в кромешной тьме, тараща глаза: змей играл тугими кольцами, тяжело и низко летел, и тысячи огоньков от фонариков пугали, дразнили его, не давали ему опуститься, присесть. Его оперение переливалось, как зарево далёкого города.

Ветер дунул со стороны парка отдыха – и звуки смешались, слились: древний китайский гимн и игривый фокстрот, под который в рваном ритме переставляли ноги городские красотки и гарнизонные офицеры.

Какое противостояние, какое соединение двух культур – древнего Востока и моложавого Запада! Что думают о нас китайцы, слушающие игривые вальсы и фокстроты, которые выдувает из своих труб гарнизонный духовой оркестр?

Две мелодии, два духа сцепились в чёрном небе и закрыли звёзды своими массивными тушами. Загремел гром, начал накрапывать дождик. Замолк оркестр, разбежались легконогие пары из летнего парка, и только так же неуклюже, тяжело продолжал летать дракон над китайской стороной, пуская из ноздрей пламя. Восточный демон парил у реки под названием Любовь, а я чувствовал пятками пар, что поднимался от реки, и думал про девушку, которая осталась далеко… В таком же маленьком городке, как этот, глубоко внутри страны, что лежала по левую руку от реки под названием Любовь, и про свои с ней встречи в летнем парке, про географию, литературу и язык. Фамилия была у неё такая же, как у жены Пушкина, – Гончарова, и она была так же прекрасна.

В этом месте, у Благовещенска, две горячие державы остужала вода Амура. В небе носились китайские демоны, а в парке обнимались беззаботные парочки.

«Волнуемое море»

После девятого класса я поехал отдыхать с отцом в Анапу. Поезд, автобус – и гладь песка, переходящая в гладь моря от края до края. Песок лоснился-золотился, оживал и дышал, как лошадиный бок. Вода писала на нем лёгкие и быстрые пенистые иероглифы – миллионами языков на миллионах языков…

Я взял с собой томик стихов Пушкина в бумажном переплёте и, гуляя вечерами по опустевшему песку, представлял эти стихи написанными в чёрном небе горящими красными буквами. Впервые я учил стихи без задания, без урока – сам себе диктовал:

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино, – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней[8].

Безумное веселье было у меня в пятнадцать лет: были взрывы и риск, удачи и падения. Было и вино: жизнь моя представлялась клубком страстей, подобных змеям.

Иные страсти разыгрывались тут же, с утра на пляже. Как только кто-то начинал подбрасывать мяч, жизнь загорающих граждан приобретала новый смысл: общее внимание устремлялось к мячу. Кто не играл сам, начинал следить за игрой.

Игра представлялась со стороны чем-то вроде священного танца туземцев. Люди сходились в