наблюдал, кивал, иногда задавал вопросы. А потом взял одну из сабель у ближайшего солдата — ту самую, которую я делала первой, самую лёгкую и острую, — и взмахнул. Сабля рассекла воздух с тихим свистом. Король попробовал лезвие пальцем, удивлённо поднял бровь и сказал:— Отличная работа. У вас хороший кузнец, капитан. Капитан Олаф не дрогнул ни одним мускулом. — Так точно, ваше величество. Отличный. И тут ректор, который до этого молча стоял в свите, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на меня. Я стояла у стены кузни, в своей серой мантии, с перепачканными сажей руками, которые я не успела как следует отмыть после ночной работы. Он посмотрел на мои руки. Потом на саблю в руке короля. Потом снова на меня. Бровь его медленно поползла вверх. Он всё понял. Я видела это по его глазам. Он понял, кто готовил оружие к смотру. И он ничего не сказал. После смотра, когда король уехал и гарнизон выдохнул, капитан нашёл меня во дворе. Он долго молчал, потом протянул мне кожаный кошель. Тяжёлый. — Это тебе, — сказал он. — За работу. — Не надо, — я покачала головой. — Я на практике. Мне не положено. — Положено, — отрезал он. — Кузнецу мы платим. А ты сделала в десять раз больше, чем он за год. Бери. Я взяла. Кошель был полон серебра. Вечером мы сидели с капитаном на крепостной стене. Солнце садилось за горы, небо было розовым и золотым. Солдаты праздновали внизу — смех, песни, звон кружек. А мы сидели вдвоём, и капитан рассказывал. Про свою службу, про то, как двадцать лет назад пришёл в армию простым солдатом, как выслужился, как получил этот гарнизон. Про жену, которая умерла от лихорадки пять лет назад и оставила его одного. Про дочь, которая живёт в столице с мужем-булочником и пишет письма раз в месяц, не чаще. Он говорил, а я слушала, и передо мной раскрывалась судьба человека — простая, честная, без прикрас. Я тоже рассказывала про себя. Про деревню Дубки. Про отца. Про старосту Ольгерда, который пытался отобрать кузню. Про то, как я пошла против него, как доказала свою правоту на торгу, как продала кузню и уехала с обозом в столицу. Про Академию, про бытовой факультет, про Элриана, который увидел танцующую швабру. Я рассказывала долго, и капитан слушал, не перебивая. — Ты прошла через многое, — сказал он наконец. — Не каждая после такого выжила бы. А ты не просто выжила — ты стоишь на ногах. Работаешь. Спасаешь гарнизоны. Делаешь оружие, которое не ломается. Я рад, что ты оказалась в моей крепости. — Спасибо, — тихо ответила я. — Я тоже рада, что оказалась здесь. Мы просидели на стене дотемна, глядя на звёзды. И в этот момент я поняла: у меня появился ещё один друг. Суровый, молчаливый, со шрамом через всю щёку. Но друг. И это было самое ценное, что я увезу с этой практики. Дороже серебра в кошеле. Дороже похвалы короля. Дороже всего. А на следующее утро, когда я собирала вещи перед отъездом, ко мне подошёл ректор. Он появился неслышно, как медведь в лесу, — только тень упала на стену. Я подняла голову и замерла. Он стоял, скрестив руки на груди, огромный, заслоняющий собой полнеба. Усы топорщились. — Студентка Берта, — сказал он своим низким, рокочущим голосом. — Я видел оружие. Это ваша работа? Я не стала отпираться. — Моя. — Капитан рассказал мне про кузнеца. Про запой. Про то, что вы работали по ночам. — Он помолчал. — Я запретил вам приближаться к кузне. А вы нарушили запрет. Снова. Я молчала. Сейчас начнёт ругать. Или наказывать. Или объявит, что исключает. Но он вдруг сказал совсем не то, что я ожидала. — Но на этот раз я вас наказывать не буду. Здесь и сейчас. Потому что то, что вы сделали, спасло честь гарнизона. И потому что оружие, которое вы выковали, — это оружие мастера. Не студентки-первокурсницы. Мастера.Он сделал паузу. Усы его шевельнулись. — Однако наказание будет ждать вас в Академии. Вы нарушили прямой запрет ректора. То, что это спасло гарнизон, — смягчающее обстоятельство, но не оправдание. Приедете — узнаете, какое наказание я для вас придумал. Готовьтесь. Он развернулся и пошёл прочь. Уже от двери бросил через плечо: — Возвращайтесь в Академию, Берта. И постарайтесь в дороге не нарушить ещё что-нибудь. И ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед. Медведь с усами моего покойного мужа признал мою работу. Не вслух, не при всех. Но признал. И пригрозил наказанием. Я усмехнулась. Ну что ж, по крайней мере, скучно не будет. Я подхватила мешок с вещами и направилась к воротам крепости. Впереди была дорога в столицу. И где-то там, за горизонтом, меня ждала Академия. С наказанием. С новым курсом. И с ректором-медведем, который никак не мог решить, то ли ругать меня, то ли хвалить. Ну ничего. Разберёмся. Не в первый раз.

Глава. 16. Цветы.

В Академию я вернулась за три дня до начала второго курса. Дорога от Тарренхолла до столицы заняла чуть меньше недели, и всё это время я думала о том, какое наказание придумает для меня ректор. Перебирала варианты: может, опять столовая? Или уборка всего общежития? Или он запретит мне даже смотреть в сторону кузни до конца обучения? Но гадать было бессмысленно. Ульрих ван Гроттен был непредсказуем, как и положено медведю. Общежитие встретило меня тишиной. Лина, Мира и Томас ещё не вернулись с практики — их отряды должны были прибыть позже. Я поднялась в свою комнату, открыла дверь, бросила мешок на кровать — и замерла. На столе стояла ваза. Небольшая, из тёмного стекла, простая, без узоров. А в ней — цветы. Только это были не обычные цветы. Это были кованые розы. Три розы на тонких металлических стеблях поднимались из вазы, и казалось, что они сейчас качнутся от дуновения ветра. Стебли были выкованы из тёмного железа, но отполированы так, что ловили свет и отдавали его мягким серебристым мерцанием. Шипы на стеблях — крошечные, острые, совсем как настоящие. Листья — из какого-то зеленоватого металла, может быть, из патинированной меди, с тончайшими прожилками, которые можно было разглядеть только если поднести близко-близко. Но главное — это были лепестки. Каждый лепесток был выкован отдельно, из светлого металла,