class="p1">— Слышал краем, — сказал я.

— Откуда? Мы в лесу.

— Пленные говорили, — сказал я. — Тот, что из Гамбурга. Штайнер. Он упоминал, что на каком-то участке застряли.

Серебров смотрел на меня.

— Ты и это из пленного вытащил.

— Они говорят охотнее, чем кажется, — сказал я. — Если спрашивать правильно.

— Как правильно?

— Не про военные секреты, — сказал я. — Про жизнь. Про семью, про еду, про то, устали ли. Они отвечают, расслабляются — и в ответах всплывает то, что нужно.

Серебров смотрел на меня долго.

— Ты этому где учился? — спросил он.

— Читал, — сказал я.

— Что читал?

— Разное.

— Ларин, — сказал он. И голос у него стал чуть другим — не жёстче, но плотнее. — Я двадцать лет в разведке. Я видел разных людей. Дилетантов, самородков, профессионалов. Ты — не дилетант и не самородок.

Я молчал.

— Я не прошу объяснений, — сказал он. — Я просто говорю то, что вижу. — Пауза. — И ещё говорю вот что: люди, которые не объясняют себя, в нашей системе живут тяжело.

— Знаю, — сказал я.

— И?

— И работаю, — сказал я. — Других вариантов нет.

Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул — один раз, коротко.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра в сумерках.

Выход прошёл чисто.

Не идеально — несколько человек потеряли темп на болотном участке, один боец споткнулся и упал с шумом, от которого я внутренне сжался. Но немецкий пикет, о котором говорил Серебров, действительно ушёл — место было пустым. Повезло или ушли сами — неважно.

Открытый участок прошли в сумерках — так, как я и планировал. Рассредоточенно, с интервалом, пригнувшись. Триста пятьдесят метров открытого поля — восемь минут. Потом лес.

В лесу стало проще.

Шли четыре часа. Серебров шёл рядом со мной — молча, без лишних слов, только иногда указывал жестом: туда, обходи. Я слушал. Его знание местности дополняло моё — вместе мы вели колонну точнее, чем мог бы каждый из нас отдельно.

На рассвете вышли к деревне.

Маленькая — хат десять, огороды, колодец. Но над одной из хат — красный флаг. Небольшой, выцветший, привязан к шесту. Чей-то жест — не официальный, просто чей-то.

— Наши, — сказал Огурцов за моей спиной.

— Подождём, — сказал я.

Серебров вышел вперёд — один, руки открыты. Постоял у края деревни. Из хаты вышел человек в форме — без знаков различия, но в форме. Они поговорили минуту. Серебров обернулся, махнул рукой.

Мы вошли.

В деревне стоял сводный отряд — около ста двадцати человек, разные части. Командовал капитан Лещенко — молодой, нервный, но держащийся. Он вышел навстречу Рудакову, они обменялись рукопожатием.

— Сколько вас? — спросил Лещенко.

— Триста пятьдесят два, — сказал Рудаков. — Считая присоединившихся.

Лещенко выдохнул — не от радости, от облегчения. Мы утроили его отряд.

— Связь есть? — спросил Рудаков.

— Рация, — сказал Лещенко. — Выходим на штаб армии раз в сутки. Связь плохая, но есть.

— Штаб где?

— Дорогобуж. Пока.

Пока — это слово здесь было самым распространённым. Всё было пока.

Серебров отошёл в сторону — достал блокнот, начал писать. Я наблюдал за ним краем глаза: он писал быстро, не останавливаясь. Три недели наблюдений выходили на бумагу одним потоком — он, видимо, держал всё в голове, ждал момента, чтобы записать.

Капустин встал рядом со мной.

— Вышли, — сказал он.

— Вышли, — согласился я.

— Как ты это оцениваешь?

Я думал секунду.

— Хорошо вышли, — сказал я. — Без потерь, с оружием, с трофеями. Прошли двести с лишним километров по немецким тылам за месяц.

— Это твоя заслуга.

— Ваша, — поправил я. — Вы командовали.

— Я командовал. Ты знал, куда идти.

Я смотрел на деревню — на красный флаг, на людей, которые выходили из хат и смотрели на нас. Местные, не солдаты — пожилые, женщины, дети. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданное: не уверены ещё, хорошее оно или плохое.

— Капустин, — сказал я.

— Да.

— Тот рапорт, который вы писали. В пуще.

— Написал, — сказал он. — Всё, что говорил. Сдам в штаб, когда доберёмся.

— Там про немецкий?

— Там про всё, — сказал он. — Как есть.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я.

Серебров нашёл меня вечером.

Я сидел у колодца — просто сидел, впервые за месяц без конкретной задачи, без маршрута, без засады. Непривычное ощущение. Почти неприятное.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я написал рапорт. Про тебя отдельный раздел.

— Знаю.

— Не знаешь, что там, — поправил он. — Там написано следующее: ефрейтор Ларин Сергей Иванович проявил исключительные навыки тактической разведки, организации засад, работы с пленными и ориентирования на местности. Знание немецкого языка на уровне, позволяющем вести допросы и работать с документами. Рекомендован для специальных задач разведывательного характера.

Я смотрел на него.

— Рекомендован кем?

— Мной, — сказал он. — Майор Серебров, разведотдел фронта.

— Это что-то значит?

— Значит, — сказал он. — Не сразу. Но значит. Рапорт пойдёт в штаб армии, оттуда — выше. Где осядет — не знаю. Но осядет.

Я думал секунду.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что ты должен знать, — сказал он просто. — Человек должен знать, что о нём пишут. Хотя бы иногда.

Это была неожиданная честность. Разведчики редко говорят то, что пишут — обычно наоборот.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Он помолчал. — И ещё одно.

— Да.

— Твой Капустин прислал мне свой рапорт. Попросил приложить к моему.

— Когда успел?

— Сегодня утром, пока ты спал.

Я смотрел на него.

— Он написал хорошо, — сказал Серебров. — Точно, без лишнего. Даты, места, действия. Такие рапорты читают.

— Капустин умеет писать, — сказал я.

— Умеет, — согласился Серебров. — Повезло тебе с ротным.

— Повезло, — согласился я.

Серебров встал — он всегда вставал так, как встают люди, которые привыкли быть готовыми в любой момент: без раскачки, сразу на ноги.

— Ларин.

— Да.

— Береги себя. Такие люди на войне нужны — и именно поэтому гибнут чаще других. Лезут туда, куда надо, а не туда, куда безопасно.

— Знаю, — сказал я.

— Знаешь, — повторил он. — Но всё равно говорю.

Ушёл.

Я сидел у колодца ещё долго. Деревня засыпала — тихо, без огней. Где-то за огородами одиноко гавкнула собака и замолчала.

Рапорт Сереброва. Рапорт Капустина. Два документа, которые пойдут вверх по цепочке — в штаб армии, оттуда выше. Я не мог контролировать это. Не мог знать, где они осядут и у кого на столе окажутся.

Мог только делать своё дело.

Месяц войны. Двести с лишним километров по немецким тылам. Без потерь в своём отделении — все живы, даже Петров Коля с его лопоухостью и восемнадцатью годами.

Пока все живы.

Я думал о Петрове — как он шёл этой ночью, держал дистанцию, не отставал,