кричал — методично, через равные промежутки, как часовой. Я слушал его и думал о том, что птица эта сидит здесь, в пуще, каждую ночь — и до войны сидела, и после войны будет сидеть. Ей не было дела ни до нас, ни до немцев, ни до гати через болото.

Мы уходили из пущи.

За нами оставались двадцать четыре мины на четырёх дорогах, гать через болото, которую никто не найдёт, два отпущенных пленных и несколько немецких колонн, которые больше не дошли туда, куда ехали.

Небольшой счёт за десять дней.

Я думал: что будет дальше. Новый лес, новые дороги, новые засады. Где-то к осени — выход к регулярным частям, если повезёт. Или — остаться в лесу до зимы. Или что-то третье.

Неизвестно.

Первый раз за всё время я поймал себя на том, что не знаю точно, что будет. Не в глобальном смысле — глобально я знал: Москва выстоит, Сталинград переломит, Курск закрепит. Но вот это — что будет с этими сорока восемью людьми, с этим отрядом в этом лесу — этого я не знал.

Это было странное чувство.

Не плохое. Просто — живое.

Я закрыл глаза.

Глава 11

Своих мы нашли на двадцать третий день.

Не вышли — именно нашли: наткнулись в лесу на разведчиков отдельного стрелкового батальона, которые сами искали хоть кого-нибудь своих в этом лесу. Два молодых бойца, перепуганных, с трёхлинейками наперевес — увидели нас и чуть не открыли огонь.

Огурцов среагировал раньше:

— Свои! — крикнул он. — Не стрелять, мать вашу!

Они не выстрелили. Стояли, смотрели на колонну, которая выходила из леса — пятьдесят один человек, потому что к нам за две недели в пуще прибилось ещё трое. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на то, чего не ожидали.

— Сколько вас? — спросил один.

— Пятьдесят один, — сказал Огурцов.

— Вы откуда?

— Из пущи. А вы куда?

— К Смоленску, — сказал боец. — Там наши.

Смоленск.

Я стоял и слушал, и думал: Смоленское сражение. Июль-сентябрь сорок первого. Самое длинное и кровопролитное сражение начального периода. Немцы возьмут город — но потеряют при этом больше, чем планировали, и это задержит их на семь недель. Эти семь недель спасут Москву.

Я знал это в цифрах и датах.

Сейчас мне предстояло узнать это иначе.

Батальон стоял в лесу восточнее Смоленска — отрезанный, без связи со штабом дивизии, но живой и вооружённый. Командовал майор Рудаков — невысокий, быстрый, с лицом человека, который давно перешёл ту черту, за которой удивляться нечему.

Он вышел навстречу, когда нас привели.

Посмотрел на Капустина. Потом на меня. Потом на людей.

— Сколько? — спросил он.

— Пятьдесят один, — сказал Капустин. — Тридцать четыре моих, остальные — разные части.

— Оружие?

— Трёхлинейки, три ППД, немецкий пулемёт MG-34, MP-38, карабины трофейные.

— Боеприпасы?

— Достаточно.

Рудаков поднял взгляд на Капустина — «достаточно» это не военный ответ.

— Сколько в цифрах?

— По сорок патронов на ствол, — сказал я.

Рудаков посмотрел на меня.

— Это кто?

— Ефрейтор Ларин, — сказал Капустин. — Командир первого отделения.

— Ефрейтор знает расход боеприпасов?

— Этот — знает, — сказал Капустин без интонации.

Рудаков смотрел на меня секунду. Потом кивнул — принял как данность, не стал разбирать.

— Хорошо, — сказал он. — Становитесь. Места хватит.

Батальон Рудакова — около трёхсот человек, когда-то было четыреста с лишним. Потеряли в первые дни, потом при отходе. Держались в лесу уже неделю, ждали приказа или возможности выйти к своим.

Я осмотрелся за первый вечер.

Хорошее: дисциплина есть, оружие в порядке, командиры на местах. Рудаков управляет — жёстко, без сентиментальности, но справедливо.

Плохое: разведки почти нет. Рудаков не знал, что происходит в радиусе пяти километров. Ходили редко, осторожно, возвращались с минимумом информации. Это значило — батальон стоял вслепую.

Я подошёл к Капустину после ужина.

— Нам нужно поговорить с Рудаковым.

— О чём?

— О разведке. Он не знает, что вокруг.

Капустин помолчал.

— Ты хочешь предложить ему разведку?

— Хочу предложить выйти на позиции немцев и посмотреть, что там. Это нужно сделать до того, как они нас найдут.

— Мы только пришли.

— Именно поэтому и надо, — сказал я. — Пока нас не знают и не ищут — можно ходить. Потом — сложнее.

Капустин думал.

— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю.

Рудаков слушал коротко. Капустин излагал — я стоял рядом, молчал. Рудаков смотрел на карту — у него была нормальная карта, армейская, с масштабом один к пятидесяти тысячам.

— Кто пойдёт? — спросил он.

— Ларин, — сказал Капустин.

— Ефрейтор?

— Ефрейтор.

Рудаков поднял взгляд на меня.

— Ты ходил в разведку?

— Ходил, — сказал я.

— Где?

— В пуще. Двадцать три дня.

— Один?

— С напарником. Иногда с третьим.

Он смотрел на меня с тем профессиональным взглядом, которым смотрят люди, умеющие оценивать быстро.

— Задание: выяснить расположение немецких позиций вот здесь и вот здесь, — он показал на карте два района. — Силы, вооружение, маршруты снабжения. Срок — двое суток.

— Принято, — сказал я.

— Если не вернёшься через двое суток — считаем потерянным.

— Понял.

— Вопросы?

— Один, — сказал я. — Мне нужна эта карта на двое суток.

Рудаков посмотрел на карту. Потом на меня.

— Это единственная нормальная карта в батальоне.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому прошу — понимаю ценность.

Пауза.

— Перерисуй нужный участок, — сказал он. — Карту не отдам.

— Хорошо.

Я перерисовал за двадцать минут — нужный квадрат, с рельефом, дорогами, отметками высот. Рудаков смотрел, как я рисую. Не мешал.

Когда я закончил, он сказал:

— Ты хорошо рисуешь карты.

— Стараюсь.

— Где научился?

— Читал, — сказал я.

Он посмотрел на Капустина. Капустин не изменился в лице.

— Понятно, — сказал Рудаков без иронии. — Иди.

Мы вышли ночью — я и Огурцов. Петров Коля попросился третьим. Я подумал и взял — он уже умел ходить тихо, умел ждать, умел не двигаться когда надо.

Шли на запад — туда, где по логике должны были стоять немецкие передовые позиции.

Нашли их на рассвете.

Позиция у деревни — я видел её с холма через лес. Немцы стояли грамотно: пулемётные гнёзда на высотках, окопы полного профиля, колючая проволока по периметру. Два орудия — семидесятипятимиллиметровые, я опознал по силуэту. Миномёты — видел три расчёта.

Я лежал и считал. Огурцов лежал рядом, смотрел.

— Сколько народу, думаешь? — спросил он тихо.

— Рота, может полторы, — сказал я. — Плюс артиллерия. Усиленная позиция.

— Зачем им здесь так много?

— Прикрывают дорогу, — сказал я. — Вон та дорога — она на Смоленск. Это опорный пункт.

— Наши её хотят перекрыть?

— Хотели бы, — сказал я. — Но пока не могут.

Мы лежали ещё два