пуля уходит влево. Если слева то вправо. Умножаешь угол на коэффициент и получаешь поправку в дюймах. Выносишь точку прицеливания.

Я лег за упор. Приклад М40 тяжелый, ложемент из орехового дерева, шершавый, как будто дерево живое.

Приложил щеку к гребню, нашел глазом окуляр прицела «Редфилд». Десятикратное увеличение сразу чувствуется, мишень прыгнула навстречу, фанерный прямоугольник с черным кружком в центре. Перекрестие это тонкие черные нити, пересекающиеся точно на кружке.

Флажок под сорок пять градусов, справа. Средний ветер, восемь-десять миль в час.

Поправка примерно шесть дюймов влево. Я передвинул перекрестие на шесть дюймов правее центра, чтобы ветер снес пулю обратно к середине.

Вдох. Выдох. Задержка дыхания.

Выстрел. Грохот М40 отличается от.38, он глубже, протяжнее, с резким ударом приклада в плечо.

Мишень дернулась в перекрестии прицела, я увидел дырку, на краю силуэта, справа от центра на четыре дюйма. Ветер изменился в момент выстрела, порыв усилился.

Перезарядил. Открыл затвор, горячая, латунная гильза вылетела вправо.

Дослал новый патрон. Посмотрел на флажок, все еще сорок пять градусов, но чуть левее.

Скорректировал прицел.

Выстрел. Ближе к центру, дюйма два правее.

В третий раз я попал в центральную зону.

Добсон стрелял рядом, с той же дистанции. Три выстрела и три попадания. Все пули в черном кружке.

Он не делал паузы между выстрелами длиннее пяти секунд. Посмотрел в прицел, выстрелил и перезарядил. Как метроном.

К четвертой серии я тоже попадал три из трех. Выучился читать ветер. Не сразу, но затем понял простую логику: флажок, угол, поправка и вынос. Чак стоял за нами, наблюдал и кивал.

— Быстро учится, — сказал он Тейлору.

Добсон посмотрел на мою мишень, потом на свою. Отложил винтовку и повернулся ко мне.

— Вы хорошо читаете ветер. Но дышите неправильно.

— Что именно?

— Задержку делаете в середине вдоха. Мышцы напряжены, пульс на верхней точке. Перекрестие дергается между ударами сердца. — Он встал за упор и показал. — Задерживайте на выдохе. Вдохнули полной грудью, выпустили воздух на три четверти, остановились. Мышцы расслаблены, пульс на нижней точке. Промежуток между ударами сердца длиннее. Перекрестие стоит.

Я попробовал. Вдох. Выдох на три четверти. Задержка. Мушка неподвижна. Не дергается, не плывет. Стоит на кружке, как приклеенная.

Выстрел. Попадание точно в центр.

Разница ощутимая. Стреляли еще час. Добсон предложил, по пять выстрелов, считаем кучность. Четыреста ярдов, ветер умеренный. Я согласился.

Добсон положил пять пуль в круг диаметром три дюйма. Я посмотрел на мишень, пять отверстий, рядом друг с другом, как пальцы сжатого кулака.

Моя мишень в итоге пять пуль в круг три с половиной дюйма. Полдюйма разницы.

Добсон взял мою мишень, посмотрел на свет. Потом положил на стол рядом со своей.

— Вы часто ходите в тир? — спросил он.

— Три-четыре раза в неделю.

— Я так и подумал. Оно и видно. — Пауза. — Полдюйма это технический вопрос, не природный. Исправляется за месяц правильной практики.

Он говорил без покровительства, как механик, ставящий диагноз двигателю, спокойно, точно, по делу.

Чак стоял рядом и ухмылялся в усы.

Солнце село за горизонт, оставив широкую оранжевую полосу на западе, и жара чуть отступила, с девяноста пяти до восьмидесяти семи. Разница незначительная для тела, но ощутимая для духа.

Мы сидели под навесом, Чак открыл еще «Лоун Стар», достал холодные банки из ведра со льдом. Угли в жаровне догорали, пахло мескитовым дымом и остывающей землей.

Разговор шел без определенной темы, как бывает между людьми, которые провели вместе полдня с оружием в руках. Чак рассказывал про нефтяной бум, как Хьюстон за десять лет вырос вдвое, как земля, стоившая по двадцать долларов за акр, теперь продается по пятьсот, как техасцы шутят, что скоро обгонят Даллас, и что это считается угрозой, а не прогнозом.

Тейлор заговорил про «Хьюстон Астрос», сезон закончился, команда финишировала последней, и говорить об этом на ранчо примерно так же уместно, как поминать Уотергейт на званом обеде. Чак отмахнулся: «Бейсбол для людей, у которых нет лошадей.»

Тишина. Сверчки завели вечернюю песню, монотонную, как тиканье часов. Собаки легли у ступеней веранды, вытянув лапы. Над горизонтом зажглись первые звезды, яркие, крупные, такие только в Техасе, небо здесь ближе, чем в Вашингтоне, и звезды кажутся вдвое больше.

Добсон спросил негромко, когда разговор чуть утих:

— Вы из ФБР.

Он не спросил, а отметил как факт.

— Да.

— Что расследуете в Хьюстоне?

— Не могу сказать.

Добсон кивнул. Глотнул пива.

— Нефть?

Я посмотрел на него. Он смотрел на звезды, не на меня.

— У нас тут все про нефть, — сказал он. — Если федерал в Хьюстоне, значит это про нефть или порт. Других причин нет.

Пауза. Сверчки продолжали петь.

— Удачи.

Допил пиво, смял банку и бросил в ведро. Встал, сложил «Голд Кап» в чехол, подхватил сумку с патронами. Кивнул Чаку, пожал руку Тейлору и повернулся ко мне.

— Полдюйма, — сказал он. — Помните. Выдох на три четверти. Достаточно месяца практики.

Сел в «Додж» и уехал. Фары растворились в темноте грунтовой дороги, красные огоньки мелькнули за мескитовыми кустами и пропали.

Тейлор проводил его взглядом.

— Хороший человек, — сказал он.

— Да, — сказал я.

Полдюйма. Вдох, выдох на три четверти, задержка дыхания. Перекрестие неподвижно. Пульс в нижней точке.

Надеюсь я смогу освоить за месяц.

Мы ехали обратно в Хьюстон по ночному хайвэю, фары «Сильверадо» высвечивали двойную желтую полосу и бесконечную ленту асфальта, уходящую в темноту. Из радио доносилось неизбежное кантри, Вилли Нельсон, пел про ночную дорогу и Техас. Тейлор вел молча, окно приспущено, теплый ветер нес в салон запах земли, полыни и далеких нефтеперегонных факелов.

Я подвинулся в сиденье, прикрыл глаза. Тейлор свернул с хайвэя на Мэйн-стрит. Вывеска «Холидей Инн» горела зеленым неоном в ночи. Я поблагодарил, взял сумку и вышел. Тейлор махнул рукой и уехал.

Номер 214. Ключ в замке, дверь привычно зацепила ковролин. Кондиционер гудел. Я лег на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Выдох на три четверти. Задержка дыхания. Пульс в нижней точке.

Сон пришел быстро.

В субботу я перечитал все накладные «Агилера Хаулинг», добытые Коулом через руководство терминала. Обычные конторские тетради, в клетку, одна на каждый месяц.

Охранник на воротах записывал их от руки, номер машины, время въезда и выезда, цель визита. Почерки менялись, охранники дежурили посменно.

Но цистерна «Агилеры» появлялась с завидной регулярностью, раз в двенадцать-четырнадцать дней, между одиннадцатью вечера и тремя ночи. В графе «цель» одно и то же: «Вывоз пром. отходов. Заказчик: Диккерт Р.»

Я сопоставил даты въезда с провалами на графике уровней. Девять совпадений из десяти.