напрямую связан с закрытием детских домов в условиях НЭПа. Распространение комиссий и повышение их эффективности были лишь вторичными объяснениями растущего количества дел[272].

Статистика комиссий показывала тесную связь между преступностью, распадом семей и беспризорностью. Около половины детей, впервые прошедших через комиссии в 1921–1922 годах, не имели одного или обоих родителей. Среди тех, кто был виновен в повторных нарушениях, этот показатель составлял 70 %. Четверть и треть впервые и повторно провинившихся, соответственно, составляли дети обедневших матерей-одиночек. Вероятность того, что впервые совершивший преступление лишился отца, была в три раза выше, чем матери, а среди рецидивистов – в четыре раза выше[273]. В Москве связь между беспризорностью и преступностью была еще более явной. В 1924 году 40 % детей, проходивших через комиссию, были сиротами; 28 % имели только мать; 7 % – только отца. Только 24 % были из семей с обоими родителями[274]. Статистика показывала не только четкую связь между беспризорностью и преступностью среди несовершеннолетних, но и отражала ужасное положение матерей-одиночек и их неспособность заботиться о своих детях в период высокой безработицы, низких зарплат для женщин и неадекватных детских садов.

Более 75 % преступлений, совершенных детьми, были имущественными, такими как карманные кражи и воровство[275]. Дети воровали в магазинах, квартирах и у людей на улицах, перепродавая товар на уличных рынках, где крестьяне, бывшие дворяне и калеки-ветераны торговали всем – от подержанных ботинок до канделябров. Детей, пойманных на воровстве или совершении других преступлений, обычно арестовывали милиционеры и отправляли в комиссии. Подавляющее большинство (90 %) детей, прошедших через комиссии, были мальчиками[276]. Комиссии не являлись ни судами, ни карательными органами, а скорее, по их собственному описанию, «медико-педагогическими учреждениями». На съезде СПОН Шейман объяснил, что комиссии «должны применять меры социальной помощи». Хотя в некоторых случаях комиссии неправомерно брали на себя роль «суда для несовершеннолетних преступников» и приговаривали детей к принудительным работам, тюремному заключению и штрафам, злоупотребления происходили в основном в районных комиссиях, которые чаще всего не знали законов[277].

К сожалению, комиссии часто оказывались в затруднительном положении, пытаясь «применять меры социальной помощи». Детские дома и учреждения были переполнены, а альтернативных служб мало. В период с 1922 по 1924 год комиссии приняли меры по 145 052 случаям преступлений среди несовершеннолетних[278]. Наиболее распространенной мерой (примерно в четверти случаев) было словесное порицание. Хотя этот метод мог быть полезен при борьбе с детскими шалостями и озорством, он был явно неэффективен для детей, которые воровали, чтобы выжить. Мягкие наставления социального работника или педагога были бесполезны в тех социальных условиях, которые порождали беспризорность (см. табл. 1).

Около 15 % детей были отправлены обратно к родителям, чаще всего к матери, которая не могла обеспечить должный уход. Безработные матери сами часто отправляли своих детей просить милостыню или воровать. Другие, обезумев от бедности и трудностей жизни, отдавались алкоголизму и бросали свои семьи. Дети матерей-одиночек неоднократно проходили через комиссии и раз за разом возвращались в обедневшие дома. В конце концов они возвращались на улицы, где их вновь арестовывала милиция, и они снова отправлялись в комиссии, и цикл начинался заново. Примерно в 20 % случаев комиссии вообще не предпринимали никаких действий.

Комиссии, отчаянно искавшие решения проблемы рецидивистов, направляли значительное число несовершеннолетних в суд для взрослых. Их количество сильно варьировалось от региона к региону, что отчасти зависело от имеющихся альтернатив. Неудивительно, что комиссии, расположенные за пределами городских центров, приговаривали к суду больше детей. Уездные комиссии передавали в народный суд почти 50 % своих дел, в то время как губернские комиссии – менее 6 % дел. Тем не менее количество детей, переданных в суд, снизилось с 19 % в 1922 году до 10 % в 1924 году, поскольку местные комиссии стали осведомленнее о надлежащих процедурах[279].

Таблица 1. Разрешение дел комиссиями по делам несовершеннолетних в РСФСР, 1922–1924 гг.[280]

Около 18 % детей комиссии отправляли в трудовые колонии или детские дома, в зависимости от возраста ребенка и тяжести совершенного им преступления. При этом почти четверть детей, прошедших через комиссии, были сиротами, а еще четверть имели только одного родителя. Таким образом, как минимум 25 % детей, если не больше, нуждались в постоянном присмотре, хотя только 18 % были помещены в дом или колонию.

Примерно 14 % детей были переданы под надзор социального работника, 1 % отправлены на работу (предположительно это были подростки старше 14 лет), и еще меньшая часть была передана под опекунство. Из оставшихся около 1 % были направлены в школу и менее 1 % – в психиатрические клиники[281]. Помимо уменьшения числа несовершеннолетних, переданных в суд для взрослых, в практике комиссий в период с 1922 по 1924 год произошло мало изменений.

Эти данные свидетельствуют о постоянных трудностях, с которыми сталкивались комиссии при решении проблем подростковой преступности и беспризорности. Попытки поместить нуждающихся детей в специальные учреждения, найти им подходящего опекуна или обеспечить работой часто оказывались безуспешными. Нехватка средств и переполненность детских домов резко сократили количество свободных мест, а большинство детей были слишком малы, чтобы жить и работать самостоятельно. Бездомные дети не могли быть помещены в обычные школы, потому что им негде было жить и некому было их содержать. Городские работники не хотели брать на себя бремя и расходы по содержанию лишнего ребенка, когда площадь квартир и доходы были сильно ограничены; кроме того, многие боялись принять к себе хулигана с улицы. Бессмысленно было отправлять детей в народный суд, где судья сталкивался с тем же узким выбором вариантов. Он мог приговорить их к испытательному сроку, для чего требовался опекун, или поместить их в детский дом, где не было места. Шейман объяснял, что комиссии так часто прибегали к устным выговорам, потому что у них было так мало альтернатив[282].

Комиссии оказались в затруднительном положении. Возложив на себя задачу искоренения преступности и беспризорности среди несовершеннолетних, они не имели в своем распоряжении ни достаточных карательных, ни реабилитационных средств. Кроме того, им не хватало сотрудников, работа в них плохо оплачивалась, им не предоставлялась поддержка со стороны других общественных организаций. В этих условиях комиссии напоминали огромную бюрократическую вращающуюся дверь, что пропускала тысячи беспризорников, обрабатывала статистику их жизней и выталкивала их обратно на улицы.

«Хроническая беспризорность»: психология улиц

Помещение ребенка в детский дом или колонию не гарантировало успешного исхода. Детские дома и колонии также с большим трудом справлялись с беспризорниками. Педагоги были привержены