будто прикасался к чему-то хрупкому. Ничего. Только тепло кожи под тканью платья. Слишком рано для того, чтобы почувствовать. Ярослава накрыла мою руку своей, и я ощутил, как холодны её пальцы.

Через миг её лицо стало серьёзным, и я увидел в серых глазах то, что она никогда не позволяла себе показывать на людях. Страх. Не за себя, а за меня, за нас, за то крохотное существо под моей ладонью, у которого пока не было ни имени, ни лица, а только зародившаяся жизнь и отец, уходящий на очередную войну.

Я смотрел на неё. На прямую спину и на чуть закушенную нижнюю губу. Злилась. Не на опасность — на то, что снова остаётся в тылу. Княгиня, Магистр и командир Северных Волков, прошедшая десятки сражений, но ей поручена бумажная работа, пока муж рискует жизнью. Теперь к этой злости примешивалось ещё кое-что: она носила нашего ребёнка и не могла пойти со мной, даже если бы я позволил.

Я встал, забрал ручку из её пальцев и положил на стол. Ярослава подняла голову, собираясь сказать что-то резкое, и я поцеловал её. Несколько секунд она не отвечала, потом её ладони легли мне на плечи, пальцы стиснули ткань рубахи, и она ответила на поцелуй с яростной нежностью, от которой у меня перехватило дыхание.

— Вернись, — выдохнула она мне в губы, когда мы оторвались друг от друга. — Обещай, что вернёшься.

— Обещаю, — ответил я.

И впервые за долгое время слово «будущее» означало для меня не план кампании, а нечто совсем другое.

* * *

На рассвете караван отчалил. Баржи и расшивы тяжело развернулись на течении, оттолкнувшись от глинистого берега Муромского затона. Ладьи выстроились следом. Четыре струга ушли вперёд на расстояние в два километра, обозначая маршрут.

Буксиры завели дизельные моторы, от которых по воде расходилась мелкая вибрация, и натянули канаты к головным баржам. На корме каждого буксира дежурил гидромант, подталкивавший судно течением, чтобы моторы не надрывались на подъёме.

Я стоял на корме передового струга и смотрел, как город уплывает за излучину Оки. Серые стены, колокольня, дым из печных труб. Через минуту берег скрылся за ивняком.

Армия шла по реке, притворяясь торговым караваном. На палубах барж лежали мешки и ящики, накрытые рогожей. Бойцы сидели в трюмах или на нижних палубах, не высовываясь наверх без команды. На каждом судне дежурили по трое-четверо человек в штатском, изображавших команду торгового корабля. Флаги купеческих гильдий реяли на мачтах. Встречные суда и рыбацкие лодки видели обычный караван, каких по крупным рекам ходили десятки.

Ока от Мурома до Нижнего Новгорода стала первым серьёзным испытанием. Река здесь мелела, песчаные перекаты перегораживали фарватер, и крупные суда с осадкой в три с половиной метра рисковали сесть на мель на каждом повороте. Шестеро гидромантов, рассаженных по два на головных судах, работали посменно, по четыре часа каждая пара. Их задачи я определил заранее: углубление фарватера на проблемных участках, когда дно просто отодвигалось вниз направленным потоком; подъём уровня воды локальной волной, которая приподнимала судно над мелью; управление течением, которое ускоряло движение каравана.

На второй день пути одна из барж всё-таки зацепила килем песчаную гряду у деревни Тетерюгино недалеко от Черноречья. Гидроманты за четверть часа размыли отмель и стащили судно обратно на глубину, не повредив днище. Без них пришлось бы разгружать половину трюма, перекидывать груз на лодки, стаскивать посудину вручную и грузить обратно, потеряв целый день.

На Волге стало проще. Река широкая, глубокая, течение ровное. Баржи шли свободно, буксиры справлялись без напряжения, и гидроманты получили заслуженную передышку после изматывающей работы на Оке. Я позволил себе поверить, что первый и самый опасный, с точки зрения навигации, участок пути позади.

Жизнь на воде установилась довольно быстро. Бойцы приспособились к тесноте трюмов и качке. По утрам, пока караван стоял на якорях у безлюдных берегов, я разрешал выходить на палубу для разминки — группами, в гражданском. Кашевары готовили на переносных железных печах, выставленных на кормовых площадках. Дым от шести десятков печей, тянувшийся вдоль реки, мог привлечь внимание, поэтому готовили только дважды в день, на рассвете и после заката, когда караван стоял на стоянке. На ходу обходились сухарями, солониной и водой из реки, пропущенной гидромантами через очистительное заклинание.

Офицеры ежедневно проводили проверку личного состава и содержания оружия. Речная сырость могла повредить механизмы и порох. Связь между судами поддерживали сигнальными флажками днём и фонарями ночью. Магофоны и амулеты связи работали прекрасно, но я приказал использовать их только в экстренных случаях, чтобы не создавать магический фон, который мог засечь чужой маг на берегу.

Нижний Новгород был узким местом. Таможенная застава у слияния Оки и Волги досматривала суда и взимала пошлины, миновать её без остановки означало нарваться на погоню и неудобные вопросы. Коршунов заранее направил в Нижний доверенного агента с полным комплектом торговых грамот и авансовой оплатой пошлин за весь караван. Когда суда подошли к заставе, его «соколик» уже ждал на берегу с таможенным инспектором, которому заранее сунули на лапу, чтобы досмотр ограничился беглым взглядом на верхние ящики.

Вечером четвёртого дня после прохождения Нижнего Новгорода караван растянулся на несколько километров вдоль волжского берега. Впереди, в получасе от нас, лежала деревенька со своеобразным названием «Пучеж», а за ней — долгий перегон до Костромы, где нас ждала вторая партия припасов. Головной струг, маскировавшийся под обычное торговое судно, шёл на солидном удалении от основного каравана, как и положено разведчику, прощупывающему путь.

* * *

Атаман Ерофей Праведник щурился из-под мохнатой шапки, разглядывая одинокий струг, ползущий вдоль дальнего берега. Низко сидит, гружёный. Флаг муромской купеческой гильдии. На палубе трое-четверо в штатском, и ни одного ружья или винтовки на виду. Ерофей сплюнул за борт и обернулся к своим — шестнадцать человек на четырёх лёгких челнах, притаившихся в камышах за поросшим ольхой мысом. Ребята нетерпеливо поглядывали на атамана, сжимая ружья и багры.

— Ну что, робяты, — негромко бросил Ерофей, оскалив щербатый рот, — купчина жирный, а охраны с гулькин нос. Сэкономил, видать. Бог велел делиться, а кто не делится добром, тому поможем.

— Аминь, — хохотнул кто-то с кормы второго челна.

Ребята заржали. Присказки атамана знали наизусть. На каждый случай у того находилась подходящая мудрость: «Не обеднеет дающий» — когда купец упирался и не хотел отдавать кошелёк. «Зуб за зуб» — когда упрямого торговца приходилось бить по лицу. «Господь терпел и нам велел» — когда добыча оказывалась скудной. Прозвище прилипло к нему лет двадцать назад,