вчерашнюю истерику. Я села в углу одна, ни на кого не глядя. С утра совершенно не было настроения поддерживать беседу. Уставилась на поднос: кукурузные хлопья, оладьи, омлет, тост. От одной мысли проглотить что-нибудь из этого меня замутило, и я решила ограничиться кофе и стала медленно прихлебывать его, хоть он и оказался чуть теплым.

Вчера у меня был план, но сегодня утром от него не осталось ничего. Вчера меня держало весь день на ногах желание успеть выйти отсюда, чтобы меня похоронили вместе с Эмили. Теперь, когда я узнала, что ее уже похоронили и такая возможность исчезла, никакого смысла напрягаться нет. Мне все равно предстоит упокоиться одной, наверное, даже не с ней рядом. Хотелось только одного: забраться обратно под одеяло и заснуть. Я впервые в жизни поняла, почему Эмили столько спала – так становишься ближе к смерти, хоть физически и не умираешь.

Я уверяла себя, что пусть и не лягу с ней в одну могилу, но скоро за ней последую. Повторяла это снова и снова, пока пила кофе, боясь, что иначе просто перестану функционировать или разрыдаюсь и не смогу остановиться. На миг передо мной мелькнуло искаженное болью утраты лицо Далилы, и я осознала, насколько эгоистичным был мой план. Я невольно задумалась, чувствуют ли то же самое пациенты с неизлечимой смертельной болезнью, когда решают закончить свою жизнь. Я читала, что, терзаемые нестерпимой болью, они сознательно выбирают смерть, отказываясь от борьбы за мучительное существование. Раньше я этого не понимала, но теперь поняла.

Мы с Эмили составляли единое целое, в котором я была лишь половинкой. Мы вместе пришли в этот мир и никогда не жили врозь. Ни одного дня. Первые семь лет я не разлучалась с Эмили ни на секунду. Она всегда была на расстоянии вытянутой руки. Наши мозги словно сшили, так что невозможно определить, где заканчиваюсь я и начинается Эмили. Даже когда нас забрали у матери и пытались разделить, это не удалось. За все двадцать лет жизни мы ни разу не спали отдельно. Мы договаривали друг за друга предложения и всегда заранее знали, кто что сделает. Бывало, что мы одновременно начинали петь одну и ту же песню. Мы смотрели на мир одними глазами, одинаково чувствовали и одинаково думали, понимая друг друга без слов, как сросшиеся близнецы, которых не разделили после рождения.

А теперь казалось, что мне отрубили часть тела. Я словно пережила ампутацию и, как всегда бывает в таких случаях, изнемогала от адской фантомной боли в потерянной конечности. Каждый, кто лишился части тела, испытывает жгучую пульсирующую боль, будто она еще там, – так и мне никогда не избавиться от пустоты на месте Эмили. Некоторые привыкают жить с фантомной болью, но только не я. Теперь я обречена вечно бродить в тени невидимого призрака моей потерянной половинки.

Кофе кончился, и я уставилась на стоящую передо мной тарелку. О еде уже не могло быть и речи – горло сдавило, а желудок болезненно сжался. Я бесцельно гоняла омлет по тарелке – интересно, сколько надо отказываться от еды, чтобы начали кормить принудительно, как Розу. Оставалось надеяться, что сначала пробуют методы помягче, а не сразу пихают трубку в нос.

– Элизабет? – послышался голос доктора Ларсона из противоположного угла комнаты.

Я подняла голову. Он поманил меня за собой, и я быстро встала и пошла за ним. Глядя в его обтянутую коричневым пиджаком спину, я прошла по коридору в ту же комнату, где мы сидели с ним вчера, и опустилась на тот же стул. Он тоже сел.

Доктор не стал тратить время на предисловия.

– Итак, как я понимаю, визит родных прошел не слишком гладко?

Я пожала плечами.

– Не слишком.

– Расскажете, как это было?

Мне не хотелось ни о чем говорить. Сегодня я не понимала, какую роль должна играть, и сил подбирать слова не было. Я чувствовала себя пустой, истощенной, но требовалось хоть что-то произнести, иначе он так и сверлил бы меня взглядом.

– Странно получилось. Далила расстроилась, потом я тоже вышла из себя. Мне кажется, она очень тяжело переживает смерть Эмили и ей трудно говорить со мной на эту тему.

– Что еще произошло?

Он так и не достал свой блокнот, и я не понимала, хороший это знак или плохой.

– В конце концов я психанула. Боб проговорился, что они уже похоронили Эмили, – продолжила я.

– И почему это вас расстроило?

Он что, дурак?

– Я хотела пойти на похороны.

Он сменил тему:

– Элизабет, как вы думаете, почему вы здесь?

Зачем он задает мне один и тот же вопрос снова и снова? Розины подсказки оказались неправильными. Они не сработали. Что я говорю не так?

– Я пыталась покончить с собой. Я нашла Эмили мертвой и потеряла голову. Но сейчас я думаю яснее. Я не собираюсь снова повторять эту глупость.

Все это прозвучало донельзя фальшиво.

– Мы собираемся приступить к лечению.

О чем это он?

– Вчера команда решила, что пора приступить к работе.

Работе? Что еще за работа? У меня ни на что сейчас нет сил.

– Вам не кажется странным, что все задают одни и те же вопросы о том, почему вы здесь?

Он что, мысли читает?

Я кивнула.

– И какие чувства это у вас вызывает?

– Как-то странно. Будто экзамен какой-то.

– Здесь нет правильных и неправильных ответов.

Конечно есть, иначе зачем спрашивать одно и то же.

Он сложил руки на столе и подался вперед. Я посмотрела в его карие глаза, но его взгляд был таким пристальным, что пришлось отвернуться. Он и правда пытался прочесть мои мысли.

– Я хочу поговорить об Эмили. Вы готовы говорить об Эмили?

Нет. Я не хотела говорить об Эмили, тем более с незнакомым человеком, который никогда ее не видел и ничего о ней не знал.

– Наверное, – солгала я.

– Хорошо. – Доктор Ларсон кашлянул и перегнулся через стол. Он пересек невидимую черту и вторгся в мое пространство. Изо рта у него несло затхлым кофе и грязными носками. – Предупреждаю сразу: это будет очень тяжело. Однако этого не избежать, иначе вы никогда не поправитесь…

Я не больна.

– Как вы думаете, почему Далила так расстроилась вчера, когда вы заговорили об Эмили?

Мне больше нравилась терапия с Лизой, когда я была маленькой. Хотелось рисовать картинки, играть в игры. В карты. Все равно во что, только не отвечать на его вопросы.

– Она не хотела говорить о похоронах. Скорее всего, потому, что знала, что я расстроюсь, – ответила я.

– Из-за чего расстроитесь?

Я стиснула руки под столом. Он меня нервировал. Еще доктор называется. Меня раздражало, что приходилось разжевывать ему все до малейших деталей.

– Из-за