В холле тренькнуло разбитое стекло, и с улицы снова крикнули:

— … орис Николаевич, откройте! Это я, Виктор Илюшин! Борис Николаевич!

Ельцин растер глаза, несколько мгновений пристально всматривался в окно, и, наконец, узнал руководителя своей администрации Илюшина.

— Витька, ты чего в такую рань заявился? Чего случилось? Хотя, подожди немного. Мы тут вчера посидели немного, сейчас голова раскалывается, не соображаю ничего, — Ельцин щелкнул замком и распахнул дверь. Мол, проходи. — Сейчас я… Подожди.

Его взгляд остановился на подоконнике, где стояла забытая всеми бутылка водки. Кажется, там что-то оставалось на самом дне.

Илюшин дернулся к нему, но Ельцин махнул на него рукой:

— Подожди.

Схватил бутылку водки, и с жадностью допил остатки. После перевернул бутылку и несколько раз с силой тряхнул ее, словно там что-то еще осталось.

— Вот, так, — выдохнул президент, растирая шею. Опохмелившись, организм начал медленно приходить в себя. — Хорошо… Ну, что там у тебя? Давай, говори.

— Борис Николаевич, в Москве путч! — трагическим голосом начал говорить Илюшин. — Горбачева сместили, арестовали, и теперь, похоже, придут за на… за вами.

Ельцин не сразу понял, что услышал. Наклонил голову, прищурился, посмотрел так, словно услышал какую-то чушь.

— Ты что такое несешь? — нахмурившись, буркнул он. — То же вчера хорошо погулял? Какой еще к черту путч⁉ Мне никто ничего не докладывал! С Горбачевым я только вчера вечером, как из Казахстана прилетел, разгова…

В этот момент громко хлопнула дверь на втором этаже, и сразу же донесся топот. Через мгновение на лестнице показалась красная от волнения дочь Ельцина Татьяна, из-за спины которой выглядывала ее мать.

— Папа, ты слышал⁈ — крикнула она прямо с лестницы. — По радио только что передали, что Михаил Сергеевич смещен по состоянию здоровья, а власть взяло какое-то ГКЧП!

Вот тут-то Ельцина, как следует, и «накрыло». Из головы мигом выбило всю похмельную муть, спина покрылась мерзким холодным потом, предательски задрожали руки.

— Я же говорил, Борис Николаевич, что Горбачева арестовали! А теперь за вами едут, — дрожащим голосом поддакнул Илюшин, став судорожно всматриваться в разбитое окно. — Нужно спрятаться, Борис Николаевич! Нет, нет, нужно бежать, слышите, нужно бежать!

Илюшин ещё что-то быстро-быстро говорил, захлебывался, дергался, порывался куда-то идти, а в дом уже вбегал Коржаков, глава ельцинской охраны. Глаза бешенные, весь расхристанный — рубашка под пиджаком вылезла из брюк, в руках пистолет, словно пробивался сюда с боем. Настоящий орёл, только немного «ощипанный».

— Борис Николаевич, собирайтесь скорее, к реке будем уходить, там лодки есть. В старые вещи оденемся, прикинемся рыбаками и до Москвы махнем, — на одном дыхании выпалил он, туда пистолетом в сторону реки.

В комнате повисла тишина. Где-то на лестнице тихо ахнула супруга Ельцина, рядом всхлипнула дочь.

— Вы чего встали? — вращал выпученными глазами Коржаков. — На дороге спецов видели! Там у съезда с трассы! Сто процентов — это «Альфа», больше некому!

Ельцину, и вовсе, поплохело. Рука сама собой потянулась к пустой бутылке, которую он недавно нашел на подоконнике. Его натурально потряхивало от страха, и нужно было срочно заглушить страх, или он просто не выдержит. А по-другому снимать стресс у него уже не получалось. Только после пары рюмок крепкого алкоголя его обычно отпускало, и никак иначе. Привычка — страшное дело.

Так страшно ему давно уже не было. За последние пару лет, особенно после избрания президентом, он уже привык к своему особому положению. Никто ему уже не приказывал, не пугал сдачей партбилета, как раньше. Он политически «заматерел», приобрёл лоск защитника демократических ценностей и борца с партийной номенклатурой, за что его просто обожал народ. Простые люди видели в нем, в отличие как косноязычного вечно прилизанного и в пиджачке Горбачева, своего простого сибирского парня, который мог и острое словцо употребить, и с обычным человеком водки выпить, и даже станцевать на площади. Чувствуя за спиной такую поддержку, Ельцин позволял себе разговаривать через губу с самим Горбачёвым, о чем раньше даже не думал. И вот сейчас все это должно было рухнуть и закопать его с головой, а он никак не хотел этого.

— Где это? Где? — задрожал его голос, когда он выразительно тряхнул пустой бутылкой из под водки. — Где это? — с криком он поднял бутылку и с силой запустил ее в стену. Тут же раздался звон разбитого зеркала — бросок оказался довольно точен. — Принесите водки! Живо!

Ельцин прекрасно знал, как может быть безжалостна власть. Ведь, самое страшное, что сейчас ему угрожал не безвольный говорун Горбачев, который был обидчив, но крайне нерешителен, а самая настоящая система, плоть от плоти глубинного государства. И попасть в ее жернова, означало не просто падение со своего пьедестала, а психическое, а то физическое уничтожение. Если дело дошло до переворота, то его просто раздавят. Больше ничего не останется: ни загородной правительственной дачи, ни особого положения, ни охраны с личным поваром, ни специального автомобиля! Никто больше не будет с заискивающим видом здороваться с ним, перестанут обивать пороги русские и западные бизнесмены с очень «вкусными» предложениями! Вообще, больше ничего не будет! Его просто сотрут! Был всесильный президент РСФСР Ельцин, а останется безработный гражданин Ельцин из черного списка!

— Боря! — с лестницы повысила голос супруга, в надежде его остановить.

— Борис Николаевич, может не нужно пока, — поддержал ее Коржаков, осторожно придерживая того за локоть. — Давайте лучше собираться, а то времени почти не осталось.

Но он их и слушать не думал. Последствия вчерашнего застолья, наложившиеся на сегодняшний жуткий стресс, буквально сводили его с ума. Ельцин метался по комнате, переворачивая все, что попадалось ему под руку. Залез в тумбочку, давно уже приспособленную под некое подобие бара, но и там ничего не нашел. Словом, алкогольный абстинентный синдром во всей красе, а то и приступ белой горячки.

— Борис Николаевич! Борис Николаевич, остановитесь! — Коржаков бросился к нему, пытаясь его остановить. — Борис Николаевич!

Оба крупные, большие, как два медведя. Сцепились, покраснели, дергают друг друга в разные стороны, никто не уступает. Наконец, совместными усилиями Ельцина повалили на диван и дали ему в руки бутылку пива, которую он тут же с жадностью выпил.

— Проклятье, едут! — Коржаков прыжком подскочил к окну, услышав визг тормозов. Через мгновение на тротуаре перед домом появились фигуры каких-то людей. — Опоздали…

Он