Дни слились в монотонное покачивание повозки. Рэн напротив — всегда напротив. Сидит с прямой спиной, но веки тяжелеют. Голова клонится, дергается — проснулся. Снова клонится. Человек, который почти не спит. Почти.

О-Цуру рядом вышивает узор из цветов сливы. Игла входит в ткань — раз, два, три... Считаю стежки. Сто двадцать за час. Ровные, как дыхание спящего.

Ночь провели в повозке. Останавливались только поменять лошадей. Спали урывками — час, два. Рэн не спал вообще — сидел снаружи с возницей. Слышала их тихий разговор о дорожных разбойниках в районе Хаконэ.

Тело липкое от пота. Кимоно прилипает к спине. Когда последний раз мылась? Три дня назад? Четыре? В борделе мылись дважды в день — утром смывали ночную грязь, вечером готовились к новой.

Дорога петляет между холмами. Сосны по обеим сторонам — высокие, прямые, как копья. Между стволами — папоротник. Густой, непроходимый. В борделе рассказывали — в папоротнике живут лисы-оборотни. Заманивают путников, сводят с ума.

— Скоро приедем к господину Такэда, — говорит О-Цуру, не поднимая глаз от вышивки. — У него прекрасные горячие источники. Вы же скучали по его дому?

Киваю. Что еще делать?

— Господин Такэда Ясумаса, — продолжает она. — Старый друг господина Огуро. Очень богат. Очень... специфичен.

Специфичен? Что это значит на языке этого мира? Жесток? Извращен? Или просто эксцентричен?

Повозка выезжает из леса. Впереди — долина. Рисовые поля террасами спускаются к реке. Вода в заливных полях отражает небо. Точнее тысячи маленьких небес. Красиво.

Дорога поднимается. Сосны сменяются криптомериями. Огромные, древние. Стволы в три обхвата. Между ними — азалии. Розовые, белые, алые. Весна в горах яркая, как праздничное кимоно.

Рэн открывает глаза. Смотрит в окно.

— Два часа до поместья Такэда, — говорит. — Может, меньше, если дорога не размыта.

Как он определяет время? По солнцу? По внутренним часам? Или просто знает дорогу наизусть?

— Ты бывал там раньше? — спрашиваю.

— Дважды. С господином Огуро. Год назад и три года назад.

— И как господин Такэда?

Рэн смотрит на меня. Странный взгляд — оценивающий.

— Вы правда не помните?

Замираю. О-Цуру поднимает голову от вышивки.

— Госпожа в последнее время... забывчива, — говорит осторожно.

— Господин Такэда коллекционирует, — говорит Рэн нейтрально. — Картины. Керамику. Истории.

Истории?

Дорога поднимается в горы.

Поместье появляется внезапно. За поворотом — ворота. Массивные, деревянные, с медными украшениями. Стража кланяется, узнав герб на повозке.

Внутри — другой мир. Ухоженный сад. Камни расставлены с математической точностью. Пруд с карпами — считаю — двенадцать оранжевых, три белых, один черный. Шестнадцать. Четное число. Плохая примета.

Главный дом — два этажа, черная черепица, белые стены. Строгая элегантность. Но что-то неправильное. Что? Ах да — окна. Слишком узкие. Как бойницы. Дом-крепость, притворяющийся жилищем.

Такэда Ясумаса выходит встречать. Невысокий, полный, с мягким лицом евнуха. Но глаза острые. Считающие. Как мои.

— Нана-сан! Цветок моего сада! Десять лет назад я нашел неограненный алмаз, а теперь смотрю на совершенство! Время летит! Вы стали еще прекраснее. Как это возможно?

Кланяюсь. Улыбаюсь. Что еще делать, когда не помнишь человека?

— Вы устали с дороги. Комнаты готовы. Горячие источники в вашем распоряжении. Завтрак через час, если позволите.

— Госпожа хотела бы отдохнуть, — вмешивается О-Цуру. — Дорога была утомительной.

— Конечно, конечно! Прошу!

Нас ведут по галерее. Деревянный пол поет под ногами — специально настроен. Соловьиный пол — против убийц. Но кто хочет убить торговца шелком?

Комната в дальнем крыле. Вид на лес.

— Прекрасная комната, — говорю.

— Ваша любимая, — улыбается Такэда. — Вы всегда останавливались здесь. Помните, как вы танцевали на этой веранде? Под луной? Господин Огуро чуть не сошел с ума от восторга.

Не помню. Как могу помнить чужой танец под чужой луной?

Такэда уходит. О-Цуру начинает распаковывать вещи. Рэн проверяет комнату — заглядывает в шкафы, под татами. Что ищет? Скорпионов? Змей?

— О-Цуру, кто такой господин Такэда? — спрашиваю, когда Рэн выходит. — Правда, не только торговец?

Она смотрит с беспокойством.

— Госпожа, вы правда не помните? Он же... он тот, кто свел вас с господином Огуро. Семь лет назад. На его вечере вы впервые танцевали для господина.

— А до этого?

— До этого? — она хмурится. — Не знаю. Вы появились ниоткуда. Господин Такэда представил вас как свою протеже. Сказал, что вы — редкий талант из провинции. Никто не спрашивал подробностей. В этом мире не принято.

Семь лет назад. В каком борделе могла быть? Она сказала, что начинала в месте похуже. В самом дешевом. Где девочки таскают воду, моют полы, получают пинки и затрещины? Как я в своем квартале.

Но как? Как девочка из грязного борделя стала изысканной таю? Три года обучения? Мало. Госпожа Мурасаки говорила — настоящую куртизанку растят с пяти лет. Минимум десять лет обучения.

Такэда — тот, кто создал Нану? Или нашел?

— Он опасен?

О-Цуру складывает кимоно в шкаф. Медленно. Обдумывает ответ.

— Все богатые мужчины опасны, госпожа.

За окном лес шумит.

Считаю листья на ближайшем клене. Сбиваюсь на трехстах.

Источник

Источник

Идем к столовой. Рэн впереди — спина прямая, шаги размеренные. Непроницаемый страж.

Столовая выходит в сад. Сёдзи раздвинуты.

Утренний воздух врывается, пахнет азалиями и влажной землей. Низкий стол из полированного дерева. Черный лак отражает лица как темная вода.

Госпожа Мори уже сидит. Спина — линейка. Шрам в утреннем свете кажется свежим. Будто только вчера зашили.

— Сашими, — объявляет Такэда, жестом приглашая сесть. — Поймали десять минут назад. Еще трепещется на тарелке. Свежее не бывает.

Действительно — розовые ломтики рыбы подрагивают. Или кажется? В борделе подавали тухлую рыбу под соусом. Говорили — деликатес. Врали.

— Нана, не налегай на сашими, — говорит госпожа Мори, едва я беру палочки. — Ты и так нарушила диету. Те сладости от господина Огуро — триста лишних мгновений на бедрах.

Триста мгновений? Странная мера веса. Но киваю.

Рэн сидит чуть позади. Ест механически — рука к тарелке, к губам, обратно.

— Весна в этом году ранняя, — говорит Такэда, наливая саке. — Азалии расцвели на две недели раньше. Природа спешит. К чему бы?

— К переменам, — отвечает госпожа Мори. — Природа всегда чувствует перемены раньше людей.

Такэда смеется. Мягкий смех — как шелк по коже.

— Говоря о переменах... — он поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Внимательно. — Нана-сан, вы изменились.

Сердце пропускает удар.

— Все меняются, Такэда-сама.

— Нет-нет, — он качает головой. Улыбается, но глаза холодные. — Вы именно изменились. Как будто... как будто это не вы.

Палочки замирают на полпути ко рту.

— Признайтесь, — он наклоняется через стол.