бросал в него грозди ледяной воды, но стекло держало оборону. Со стороны моря слышался грохот – это волны ударялись о берег, оставляя на его покатом плече комки морской капусты и кучи плавника.

– Тынагыргын, – услышала я приглушённый шёпот.

Затылок пронзила резкая боль, по коже словно пробежал кипяток. Я охнула, уронила кружку с остатками чая и осела на пол. Прижала ладони к вискам и почувствовала, как стучит кровь. Тук. Тук. Тук.

Я поднялась на четвереньки. Все мои внутренние органы дрожали, а в ушах стоял гул. Перед глазами плыли белые и фиолетовые круги. На ощупь я доползла до кровати, упёрлась в неё головой и несколько минут стояла в этом положении, уговаривая себя заползти на неё. Сначала подняла руки, положила верхнюю часть туловища, а потом с трудом перекатилась. Дыхание вырывалось из груди с противным хрипом. В груди что-то гудело и вибрировало, внутренности сворачивались в тугие скользкие узлы. Я прикусила губу и, только почувствовав солоноватый вкус крови, смогла заставить себя открыть глаза. В сумраке комнаты что-то происходило. Сновали тёмные тени. Чьи-то прохладные пальцы расплетали косы, прочёсывали волосы. Я попыталась отодвинуться, но мир колыхнулся. С трудом махнула рукой, но сопротивления не встретила.

Дрожь сотрясла всё тело. Даже не пытаясь понять, что и зачем делаю, я вытянула руку и уронила на себя бубен. Затем вытащила колотушку из-под его изнанки и тихонько ударила по натянутой коже. Тени замерли. Я ударила снова, и вибрация пробежала по телу.

Новый удар. Дышать стало чуточку легче. Тело само отбивало ритм. Постепенно он пришёл в соответствие с ритмом в моей голове, и гул стал тише. Я опустила руки, и ломота в теле тут же усилилась. Тогда я с трудом села, привалилась спиной к стене, зажмурилась и снова ударила в бубен. Потом ещё и ещё. Удар за ударом рассеивали боль и тяжесть. Словно прохладным полотенцем стирали дрожь с ноющего тела.

С каждым ударом боль становилась тише, пока не исчезла совсем. Но на этом изменения не закончились – тело становилось легче и легче, будто внутри надувался воздушный шарик. Он рос, заполняя собой меня, пока внезапно не рассеялся. Мне показалось, что в груди возникла невесомость. Морозный воздух дохнул в лицо космическим холодом.

Я выронила колотушку и открыла глаза. Паника накрыла меня волной и схлынула, оставив после себя лишь дрожащие пальцы и чувство леденящей пустоты. Я положила бубен рядом с собой, опустила лицо на колени и замерла.

Долгий вдох. Протяжный выдох. Я чувствовала невесомые прикосновения бабушкиных пальцев. Ни одна мысль, ни одно чувство не обрёли пристанища во мне. Я сидела и сидела, и сидела, пока не услышала, как открылась входная дверь. Пошатываясь, вышла в коридор и остановилась, глядя на осунувшееся папино лицо.

– Пап? – наконец спросила я, машинально отметив, как тонко прозвучал голос.

Он молча махнул рукой и ушёл в ванную. Я так и осталась стоять в дверях своей комнаты, боясь принять неизбежное. Потом взяла себя в руки, прошла на кухню и поставила чайник. Свет я не включала, и помещение освещалась только отблесками уличных фонарей. Из ванной доносился шум воды. Я коснулась ладонью холодного стекла и посмотрела туда, где во тьме скрывался каменный венец[3]. На мгновение мне показалось, что я вижу его очертания в кромешной тьме. Судорожный вздох прервал папа, вошедший на кухню.

– Дочь.

– Что, папа?

– Мама в больнице.

Тишина сдавила меня стальными тисками.

– Машина покатилась по склону, а она не видела.

В голове взорвался вулкан. Многоголосый шёпот прошуршал и стих.

– Состояние стабильное. Жить будет.

Я продолжала молча смотреть на него, не в силах задать ни одного из тысячи вопросов, роившихся даже не в голове, а где-то между животом и грудью.

– Её прооперировали. Пока без сознания, но завтра, наверное, к ней пустят.

Я выдохнула. Стиснула кулаки и разжала холодные пальцы. Потом достала кружки и налила нам чай. Свет мы так и не включили. За окном проехала машина. Тускло светили фонари в нашем скромном дворе, и без того светлом во время белых ночей. Я опустила взгляд на детскую площадку и едва не вскрикнула, заметив на ней Волка. Он сидел возле качелей и смотрел на меня фосфоресцирующими глазами. Когда наши взгляды пересеклись, он приоткрыл пасть и вывалил язык. Мне пришлось сдержаться, чтобы не показать язык ему в ответ. Вместо этого я отвернулась от окна, допила чай и вернулась в свою комнату.

Деревянное блюдо стояло на письменном столе. Я пробежалась пальцами по его резной кайме. Подумала – сколько раз бабушка так же касалась его. Сколько раз проводила пальцами по рисунку. О чём она думала в эти моменты? О чём мечтала попросить блюдо? И о чём решилась бы попросить, если бы оно начало работать при её жизни?

В углу комнаты шевельнулась тень. Я повернулась к ней и, глядя в её блестящие глаза, спросила:

– Почему вы здесь?

Тень обнажила длинный ряд острых зубов и сместилась в сторону. За ней появилась ещё одна, похожая на неё как сестра-близнец. Она сместилась вслед за первой, уступив место следующей. Этот бредовый хоровод продолжался до тех пор, пока вся комната не наполнилась странными, похожими друг на друга тенями.

– Я не хочу, – прошептала я.

Улыбки на их лицах стали шире.

– Я не могу.

Тени приблизились ко мне. Их взгляды заполнили комнату и блестели со всех сторон. Я посмотрела на ближайшую и закрыла глаза. Руки сжались на блюде. Перед внутренним взором возникла мама.

– Всё меняется, Тынагыргын, – шепнула бабушка, и тени исчезли.

Я подняла блюдо, повернулась к окну и проговорила заветные слова:

– Блюдо моё, блюдо, я хочу знать, где сейчас находится шаман Гоша.

Дрожь пробежала по телу, а висок слегка заломило. На блюде появился сложенный вчетверо лист. Я взяла его, положила на стол и развернула. Это был кусок, вырванный из какой-то карты. На берегу водоёма чем-то бурым была нарисована точка. Я содрогнулась, предположив материал, которым оставили такой бурый след, но тут же подавила подступившую было тошноту.

Местность, изображённую на карте, я видела впервые.

– Пап? – позвала я негромко.

Никто не откликнулся. Тогда я вышла из комнаты, обошла квартиру и нашла папу беспокойно спящим. Укрыв его, я вернулась к себе, взяла кусок карты и легла в кровать. Перевернула бумажный квадратик на сто восемьдесят градусов. Присмотрелась. Ничего. Просто кусок карты. Я даже не могла понять, что за водоём на ней нарисован. Какой у неё масштаб? Виски сдавило. Я закрыла глаза. Стало чуточку