не удастся. Слишком много различий, слишком мало он знает об их жизни. Но Санька придумал объяснение.

— Торговать на Амур пришел? — атаман с сомнением оглядывал кожаные обноски найденыша.

— Не я, а отец, — уточнил Санька. — Он в Иркутском остроге услыхал о богатой реке Шилке и пошел сюда торговать.

Он очень гордился тем, что догадался вставить в легенду именно Шилку. Это на севере, в Якутске знали про реку Амур. А на западе, на Байкале слышали только о Шилке-Шилкаре. И мало кто знал, что это одна и та же река.

— Давно ль пошел? — кривясь от слов парня, сухо уточнил Хабаров.

— Точно не помню уже, лет десять назад.

— Еще до Пояркова, — зашептались казаки, но командир на них быстро шикнул.

— На нас в том же году напали какие-то разбойники. Почти всех перебили, а я сбежал. Совсем мальцом был, но меня местное племя подобрало, выкормило, вырастило. Я с тех пор русских не встречал. До этого дня…

Хабаров подошел к Саньке вплотную и стал сверлить его взглядом.

— Сам-то крещеный? — грозно и с подозрением спросил он.

Глава 19

«Прости меня, дедушка Ленин» — вздохнул Санька и со всей возможной истовостью часто-часто закивал. Здесь православная принадлежность намного важнее национальной. То, что ты русский, мало значит, главное: в правильного бога верить и верить в него тоже правильно. Более того, к русскому, в другую веру ушедшему, относиться будут гораздо хуже, чем к простому инородцу.

— Да, Ерофей Павлович! Конечно, крещеный! Только за эти годы все молитвы почти позабыл, — покаянно добавил беглец, в душе радуясь, что придуманная легенда и это объясняет.

В действительности, в голове бывшего пионера из всего церковнославянского имелось только «паки, паки, иже херувимы». Но и эту цитату из «Ивана Васильевича», наверное, вслух говорить не стоило.

— Да ты и речь родную запамятовал, — скривился Хабаров. — Откуда сам-то?

— Родился в Твери, — охотно выдал заготовку Санька, решивший, что раз один тверской купец до Индии добрался, то другой и до Амура сможет. — Но оттуда отец меня еще дитем вывез. Так, по Сибири и ездили, торговали помаленьку, а потом на Шилку пошли…

— Братья, сестры есть?

— Нет, — парень решил семью реальную за образец взять, чтобы на лишней лжи не попасться.

— Как так? Мать, штоль, померла?

«Получается, померла» — вдруг резко загрустил Санька и молча кивнул.

— Ну, вот что сирота, — покряхтел Хабаров. — Не бросать же тебя… Покуда покоштуешь при войске, чай, не объешь. А коли польза от тебя прибудет, то и на службу поверстаем.

Приказной человек явно намекал, что неплохо, если бы такая польза от Саньки появилась. А то ссадят на берегу и ручкой не помашут.

Как-то не совсем так мечталась Извести встреча со «своими». А с другой стороны: кто он им? В целом, чужак. Странный, подозрительный даже. А они все-таки позаботились. Более того, из общих запасов Саньке справили рубаху, порты, колпак, да отрез шерсти, чтобы в него заворачиваться. Подпоясаться пришлось веревкой.

— Обутков нет, так что пока так, — хмыкнул «завхоз» (только позже беглец узнал, что это был знаменитый племянник Хабарова — Артемий Петриловский).

Пришлось оставить старые чуни из мягкой кожи. Да, в принципе, Санька все аборигенские обноски сохранил, ибо в этом мире всегда имелся дефицит всего.

Хабаров приказал вернуть найденыша на прежний дощаник, где его и подобрали. «Ален Делон» только фыркнул, а старик, которого все вокруг так и звали — Тимофей Старик — коротко бросил:

— Скидай пожитки вон тама, под навес, подле меня заночуешь.

После первоначальной эйфории, охлажденный суровостью Хабарова, Санька стал вести себя предельно скромно и сдержанно. Почему-то среди русских он чувствовал себя еще более чужим. Да, в принципе, понятно почему: у хэдзэни он был самим собой — человеке в беде; а тут приходится кем-то притворяться. Особенно, страшно стало говорить. Вроде и слова почти те же, только все вокруг их словно специально корявят, произносят по-другому… Санька сразу понял, что его речь местным кажется дикой. Речью сумасшедшего. Слова приходилось подбирать осторожно, ведь огромная часть из них появилась в языке позже XVII века.

Поэтому невольный шпион предпочел молчать и слушать. Чтобы доказать свою полезность, парень попросился за весло — и навострил уши. Слушал, как вокруг перешучивались-переругивались казаки, запоминал интонации и тихонько повторял одними губами. Вскоре Саньке стало понятно, почему его имя вызвало смех на атаманской лодке. Здесь царил свой строгий этикет. Полным именем — Ярофей, Игнат — называли только вышестоящих. Ну, или таких уважаемых стариков как Тимофей Старик. Равных же или более низших — только уничижительно. Вместо Ивана, даже не Ваня, а только Ванька или Ивашка. Ну, или по личному прозвищу, каковые были у многих. А уж с отчеством! Или фамилией! Так могли именоваться только самые титулованные особы, каковых на этой дикой земле совсем не было. Так что заявление Саньки, что он «Михайлович» да еще и «Коновалов» — это было максимально дико и нелепо. С его статусом ниже плинтуса, он тут максимум Санька.

Так к нему и обращались — Сашко — правда, в основном, ругательными интонациями. Потому что греб беглец из XX века ужасно, в шаг не попадал, соседнее весло цеплял, за что получил до вечера с десяток подзатыльников. От весла досталось тоже — все ладони в волдырях. Суровая жизнь среди хэдзэни никак не помогла; гребец — профессия специфическая, поначалу волдыри у каждого появляются.

В общем, ничего удивительного, что после ужина именно его послали отмывать котел. Санька отнесся к этому философски и лишь молча подхватил котелок. По крайней мере, его пузо до звона было забито горячей кашей с мясом, что уже неплохо. Закончив работу, он уже собрался было отрубиться без задних ног, но тут в него вцепился Старик.

— Тверди за мной, неслух! — дернул Тимофей парня за рукав и стал неспешно напевать. — Благаго Царя благая Мати, Пречистая и Благословенная Богородице Марие, милость Сына Твоего и Бога нашего излей на страстную мою душу…

«Это полезно, — решил Санька и залепил сам себе пару пощечин, чтобы не засыпать, а выучить молитву. — Надо быть, как все, а то наживу себе неприятности».

Уже следующим утром беглец узнал, что теперь он не просто Сашка.

— Эй, Дурной! Вставай давай! — твердый сапог крепко, но без злобы приложился к его ляжке.

Вот и кликуха. На ахти, конечно. Но, опять же, а как еще? Выглядит неправильно, говорит неправильно, всё делает неправильно. Дурной какой-то.

Однако, когда перед отправкой Саньку снова послали мыть посуду, он понял, что переборщил с