ударить в скопление душ кулаком, как сделал бы на земле, но не получилось. Ки растворилась, не сумев вовремя высвободиться, а от резкого движения Хаято случайно хлебнул воды. Грудь распирало от желания вдохнуть. Гэнки медленно отдалялся, и Хаято просто схватил его за плечо, чувствуя, как от соприкосновения с мертвецами немеют мышцы. Пустые глазницы вспыхнули синими огнями, руки потянулись к ускользающей добыче. Хаято вынырнул, волоча неподвижного Гэнки за собой, и сразу погреб к берегу. Море не желало его отпускать, но заклинание Ишинори уже протянулось над ним, оплетая обезумевшего ёкая.

Хаято из последних сил пытался нащупать ногами дно, но оно все никак не появлялось, а Гэнки тяжелой ношей тянул вниз. Берег оказался так далеко! Похоже, волны откидывали их обоих в открытое море. И только ужас от этого добрался до мозга, впереди показалась утлая рыбацкая лодка. С нее свесилась рука, облепленная мокрым белым рукавом.

«Учитель!» – промелькнуло в голове, однако на помощь пришел вовсе не он, а Рюичи, первый его ученик. Хаято ухватился за протянутую руку, и вместе с сэмпаем они вытащили Гэнки. Хаято старался не думать, жив он или нет, а вот у Рюичи спросил:

– Откуда ты здесь?

Разумеется, тот не ответил, сразу отвернувшись к силуэту сато, бьющейся в невидимых силках заклинания. Еще немного, и Ишинори одержит верх. Еще немного, и…

Заклинание рассыпалось прахом.

Хаято обернулся, пытаясь во мраке и водяных брызгах разобрать, что произошло на берегу. Ему мерещилась светлая фигура Ишинори, однако в ней не ощущалось движение ки. Но… как же такое возможно?!

– Рюичи, там что-то случилось, – бросил он через плечо. – Что-то не так с Ишинори.

Лодку сильно подкинуло, и Хаято прикусил язык и вцепился в низкие деревянные борта. Рюичи несгибаемо стоял на носу, вытянувшись в струнку, и его локти беспрестанно двигались – он складывал печати, ведь произносить древние слова он не мог. Сато издала тот самый утробный рев, подобный сигналу хорагай[11], а в ответ на него с высоких скал понеслась песня. Хаято завертел головой. Тоненькая девичья фигурка на уступе опасно подобралась к краю и плавно двигалась в такт печальным словам, разнесшимся над бурей и вмиг усмирившим ее.

– Нет мне покоя, когда вдалеке

Лодка исчезнет в тумане.

Я подобна лишь тихой, спокойной реке,

А любимого море так манит…

Голос Фумино нарастал, звонкий, чистый, наполненный не приторной сладостью, а прозрачной, как слезы нелюбимой, тоской. Она пела о том, кто всегда уходит от нее, как бы она ни звала обратно, пела о море, которое и отнимает, и дарит равноценно. Звенела колокольчиком над успокоившимися волнами, внимающими ей, разделяющими ее одиночество. Ядовитая песня морской девы против мелодии чистого сердца, умеющего отпускать, и сато была обречена на поражение.

Удивительно, но Фумино удалось сделать то, чего не сумел Ишинори, и когда он снова взялся за обряд, сато, взвыв от ярости и бессилия, скрылась в глубине, и на том месте образовалась воронка. Над ней собрались тучи, загрохотал гром, сопровождаемый белыми зигзагами молний. Вся ярость океана сосредоточилась в одной точке, вся обида дважды преданной, давно умершей девы породила колдовской омут. И хоть за его пределами море успокоилось, лодка все равно со скрипом раскачивалась.

Рюичи обернулся и, указав на берег, продолжил складывать незнакомые Хаято печати. Его пальцы двигались с такой скоростью, что за ними невозможно было уследить. Куматани-сэнсэй, подумалось вдруг, никогда не учил их этому, разве что пару раз показал несложные печати, и сейчас Хаято предположить не мог, что сэмпай задумал.

– И ты тоже не скажешь мне, каков план. Я вообще не удивлен, – пробормотал Хаято и поглядел на Гэнки, раскинувшегося на дне лодки. – Ладно, будь по-вашему.

На скупом на эмоции лице Рюичи промелькнула и быстро растаяла благодарная улыбка. Он отвернулся, и порыв ки взметнул вверх хвост волос и рукава сокутай. Его духовная энергия не была какой-то особенной или выдающейся, однако Хаято отпрянул от мощи, что почувствовал в тот миг. Вода за бортами лодки забурлила, запенилась, и, не успел Хаято занервничать всерьез, поднялась вверх гибким жгутом. Быстро закручиваясь, жгут обратился в столб, а после – в длинное изящное тело морского дракона, созданное из воды. Дракон взмыл вверх, изогнул шею, разверз пасть – и нырнул, подняв тучу брызг. У Хаято подкосились ноги, и он шлепнулся на зад рядом с Гэнки и лишь тогда заметил, что Рюичи исчез.

– Рюичи-сэ… Рюичи… – Хаято привстал, вглядываясь в густо-серые воды. Воронка продолжала расширяться, грозя поглотить их лодчонку. Хаято опомнился и погреб к берегу. Молнии сверкали без остановки, но чем яростнее греб Хаято, тем дальше оставался эпицентр бури. Он уже видел Ишинори, видел Хонами, скорчившуюся на песке и прячущую лицо за волосами. Слышал пение Фумино – щемящая мелодия, исцеляющая саму природу.

А потом что-то ударило в дно лодки, и она перевернулась легко, как глиняный черепок в бурном ручье. В который раз за последние сутки Хаято оказался в воде, и, кроме него, тут был кто-то еще. Взгляд уловил быстрое движение, потом снова и снова. Нечто кружило рядом, подобно акуле. Хаято заработал руками, стараясь дотянуться до перевернутой лодки, но нога ниже колена словно попала в капкан. Его дернуло вниз, и слабый свет поверхности начал стремительно отдаляться. Хаято тянул к нему руку, пока горло наполняла ледяная вода. Наконец его опустили, и перед лицом возникла страшная не то человеческая, не то рыбья морда в облаке длинных волос. Ее круглые глаза в упор смотрели на Хаято, и в них он разглядел не злобу, а… скорбь.

Он не знал, что делает, откуда ему вообще пришла в голову эта мысль. Где-то там, наверху, звонкий голос Фумино продолжал петь, и Хаято вспомнил про ее странный подарок. Раньше, чем пожалеет об этом, накинул веревку с узелками на непропорционально маленькую голову сато. Размер пришелся как раз впору, и морская дева в ужасе отпрянула. Мелькнул перед глазами серебристый хвост с парой широких плавников, и ёкай камнем ушел на дно, невидимое за чернотой. Хаято выдохнул последние крупицы воздуха, и сознание заволокло пеленой, сквозь которую мерещилось, будто что-то светлое и прекрасное спускается к нему с небес, протягивает руки. Все казалось мутным и нереальным, и только запах персиков – странно, откуда бы ему взяться под водой? – был таким настоящим, таким родным…

Так Хаято наконец оказался на суше, уставший, мокрый и продрогший до костей, но живой. Он понял это, едва открыл глаза, и тут же исторг из себя, наверное, целое ведро воды.