человек, проживший на своей земле семьдесят пять лет, должен ходить под охраной, ожидая, что кто-то придет и убьет меня?

Я построил фабрику, поселки, заводы, имею промысла, земли, банки, дома и гимназию… А театр? Для кого все это? Разве для меня? Для народа. Чтобы люди имели кусок хлеба, могли жить в моих домах, учиться в моей гимназии и ходить в мой театр. Не стану отрицать, у них нелегкая жизнь. Но у кого она сейчас легкая? Пора обезглавить дэва, дабы потом он не сожрал нас. Срубить все его головы и прижечь шеи перцем, чтобы новые не вырастали. Думаю, все меня понимаете? — Гости зааплодировали. — Не буду утомлять вас, но повторю… Мы обязаны сегодня думать о завтрашнем дне, иначе будет поздно.

Тагиев повернулся к генералу и обратился прямо к нему:

— Извините, ваше превосходительство, но долг повелевает спросить и вас. Почему вы не проявляете твердость? В Петрограде же решились! Нет войска? Дадим! Дивизию дадим. Пусть дикую, необученную, но дадим. Денег нет? Дадим! Слава аллаху, все, кому дороги честь и достоинство, готовы пойти на жертвы. Разве мы в чем-либо отказываем? Нет. А чего просим мы? Защитить нас от кучки бунтарей. Не понимаю, кому будет легче, если не станет меня, или, скажем, уважаемых Асадуллаева, Ага Мусы… Мне стало известно, что рабочие готовы начать забастовку. Бросить работу… Давайте решать, пока это еще возможно.

Он умолк и жадно глотнул воду. По залу прокатился гул. Поднялся градоначальник Яков Смирнов.

— Господа, я искренне уважаю почтенного Гаджи Зейналабдина и, присоединяясь к его глубоко выстраданной речи, просил бы здесь присутствующих членов исполкома общественных организаций прекратить анархические призывы с трибун. Ваша не всегда продуманная агитация подрывает власть. Посмотрите, во что превращается наш город! Очаг заразы. А насчет забастовки… Мы тоже готовимся. Но и вы не подрывайте власть!

— Не подрывать власть? — перебил Тагиев. — Ай, молодец! Ай, начальник города! Нам в спину суют нож, а мы их уговариваем, проявляем вежливость. Кто только придумал эти слова: «эксплуатация», «революция», «колдоговор»? Кто, какой шантан!

— Маркс, — подсказал кто-то из зала.

— А-а! Знаете! Почему же не заставите его закрыть рот? Что нужно? Скажите. Все дадим. Эх, помню я генерал-губернатора Нокашидзе. Железный был человек. Посмотрите, какие у вас казаки, господа военные. И сабли есть, и карабины. Только действуйте, на то вы и власть.

Смирнов не ответил. По залу снова прокатился шум. Теперь уже все поняли, что это не просто званый вечер с ужином, а совет. Поднялся генерал.

— Господин Тагиев прав. Хотя в Баку положение особое. Большевики зарвались. Их действия переходят все границы. Однако захват власти военными, то есть переворот, о чем, как я понимаю, говорил господин Тагиев, дело серьезное. И говорить об этом надо не за столом… — Он многозначительно улыбнулся.

— Мы готовы, — объявил Тагиев, не дожидаясь перевода. Он знаком подозвал Топчибашева и отдал распоряжение. Заиграл оркестр. В зале появились дамы. Начались танцы.

В атмосфере общего веселья мало кто заметил, как в кабинет хозяина прошли генерал, градоначальник, еще несколько человек.

Офицеру по особым поручениям при градоначальнике Исламбеку Карабаглы было приказано далеко не отлучаться.

* * *

Исламбек вернулся на рассвете. Дверь открыла Эмилия. Он торопливо увлек ее в самую дальнюю комнату, кабинет Ширвани.

— Не сердись. Не мог раньше. Дай стакан воды. Нужно сообщить нашим нечто важное.

Эмилия внимательно выслушала рассказ Исламбека.

— Все, что тебе удалось узнать, в сущности, не ново. Правда, кое-какие детали настораживают. Положение в городе обострено до предела.

— Я только сегодня понял, как они нас ненавидят.

— Представляю. Главное теперь разъяснить рабочим обстановку.

— Да, но не все поймут. Тысячи людей готовы ради куска хлеба терпеть все. Им не до митингов. Им нужно выжить. Армянский совет вооружен до зубов, своей властью обыскивает и арестовывает людей. Его маузеристы нагоняют на людей такой страх, что в пору бежать куда глаза глядят. А куда бежать беднякам? Мусульманский совет тоже вооружается, тоже играет на национальных чувствах. А возьми русский совет во главе с моим благодетелем Подшибякиным. Это же гнездо монархистов. Эх, что говорить! — А ты говори, говори…

— Да разве не ясно, что кадеты, эсеры и прочая сволочь разобщают и русских. И все — религия. Основная масса рабочих пока колеблется и неизвестно за кем пойдет. Нет, Эмилия, ты не вполне представляешь, что произойдет, если план Тагиева осуществится…

Они смотрели, как розовеет небо. На его фоне мрачным символом надвигающихся бедствий чернел вытянутый прямоугольник тагиевской тюрьмы.

— Ну и лиса этот старик, — прервал молчание Исламбек. — На ладан дышит, а все за свои миллионы цепляется.

— Это ваши мусульмане возвели его в ранг пророка на земле. Интеллигенция даже объявила его прогрессивным.

— Можно подумать, что он мусульман ценит, — зло сощурился Исламбек, вспомнив тост Тагиева. — Ему наплевать на всех, лишь бы больше золота! Куда ни кинь — везде его рука; он построил, он дал рабочим кусок хлеба. Дал… В мазутных колодцах гниют тартальщики. Строить школы, театры — и убивать в людях саму жизнь? Ясно одно: кто с ним, того он терпит и готов платить, кто против — без всяких сантиментов уберет с дороги. Вот тебе и пророк!

— Ты думаешь, один Тагиев такой?

— В том-то и дело. Я видел, как горели глаза Ага Мусы и этого шулера Шамси. Нагиев трясется над каждой копейкой, а на дивизию дал сто тысяч. Раздобрился, потому что беспокоится о собственной шкуре. Лучше отдать что-то, чем потерять все. Боюсь, что эта тюрьма скоро наполнится до отказа.

Он отвел Эмилию от окна.

— Давай-ка выпьем чаю, милая. Скоро идти.

Эмилия обняла Исламбека.

— Буль осторожен, прошу тебя. Я так боюсь. Ты слишком горяч. Не дай бог, что-то с тобой… Ты слышишь, Ислам! Родной…

Эмилия заглянула ему в лицо. Он уснул, сидя. Она укрыла его пледом.

* * *

Прошли всего сутки, а управление градоначальника стало похоже на военный штаб. За столом Смирнова сидел теперь сам генерал Соколовский — раздраженный, отупевший от бессонной ночи и чрезмерных возлияний.

Под карагачами и платанами губернаторского сада командующего ожидал эскадрон казаков. Ржали лошади, сновали курьеры, приносили на подпись документы.

Градоначальник вызвал Исламбека. Встретил в дверях, шепнул: «Постарайтесь произвести впечатление». И уже официально представил:

— Ваше превосходительство, прапорщик Карабаглы. Георгиевский кавалер, сын известного бека, офицер по особым поручениям. Рекомендован господином Подшибякиным. Думаю ему и поручить…

— Ну-ну, — генерал бесцеремонно разглядывал прапорщика. — Что ж, попробуем. Подойдите, голубчик. Подготовьте список с адресами наиболее активных большевиков. Срочно. Затем поручим вам еще одно деликатное дельце.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. Если вы имеете в