то ли заклинание, то ли прощальную молитву. Перед глазами всплывали обрывки того дня: торопливые сборы мужчин, суровые лица, шёпот женщин за спиной, запах смолы и дерева. Тогда она не смела плакать при всех — лишь украдкой. И вот она здесь, на берегу, и повторяет слова древнего обряда — чтобы ветер был попутным, чтобы волны не вздымались слишком высоко, чтобы те, кто уходит, сумели вернуться. Но в глубине души уже знала: не вернутся. Море не отдаёт того, что однажды взяло. Внезапно небо потемнело. Кто-то на голову накинул тяжёлую серую ткань — плотную, душную, не пропускающую ни единого луча света. Воздух мгновенно сгустился, стал вязким, с привкусом гари и железа, и даже солёный морской дух исчез, будто его стёрли грубой тряпкой.

— Не надо… Пожалуйста, не надо… — вырвалось у девушки, и собственный голос показался ей чужим, тонким, как надломленная тростинка.

Она никогда не колдовала — лишь знала травы, умела заваривать настои от лихорадки, помогала женщинам при родах, лечила детей от кашля, собирая душицу и чабрец на прибрежных склонах. Но в тяжёлые времена людям нужен был кто-то, на кого можно свалить вину за шторма и пустые сети, за то, что корабли не возвращаются, а небо всё чаще хмурится. И те, кто раньше приносил ей в благодарность рыбу или куски грубой ткани, теперь отводили глаза или шептали вслед проклятия. И вот сейчас её тащат на костер. Грубые верёвки врезались в запястья, оставляя на коже кровавые борозды, а в ушах всё ещё звенели выкрики, которые когда-то были немыслимы на этом берегу: «Ведьма!», «Она накликала бурю!», «Плата за её зелья — наши жизни!» Девушка пыталась дышать ровно, пыталась удержать в мыслях запах сухих трав, тёплый запах дома, но воздух был пропитан дымом и страхом — чьим-то чужим, но оттого не менее удушающим. Костёр уже складывали у самой кромки моря — словно хотели, чтобы даже пепел её не остался на земле, чтобы волны смыли всякую память о ней. Мужчины сновали туда-сюда, укладывали сырые брёвна, которые будут гореть долго и мучительно, женщины стояли поодаль, пряча лица, а дети, не понимая до конца, что происходит, всё же притихли, почувствовав, как воздух стал тяжёлым и густым, будто перед грозой.

— Я не ведьма, я травница! — снова вырвалось у неё, когда её толкнули к столбу, и голос прозвучал жалко и тонко среди этого грохота чужих решений. — Я только помогала! От лихорадки, от кашля, от боли… Я не звала бурю!

Её привязали к столбу. Кто-то швырнул в костёр охапку хвороста, и первые языки пламени лизнули сырые поленья, выпуская в небо густой, едкий дым. Она зажмурилась, ожидая жара и боли что вот-вот ворвётся в тело и сотрёт всё — и память о тёплых ладонях, которыми она когда-то накладывала компрессы, и запах сушёной мяты, и тихий смех детей, что бегали за ней по прибрежным склонам.

Вдруг она в толпе увидела мужчину, который истошно орал:

— Сжечь её! Ведьма! Она во всём виновата!

Она узнала его, это был Павел, внешне он выглядел немного по-другому, растрепанные волосы, простая льняная рубаха, заправленная в шаровары, грубые башмаки, облепленные прибрежной грязью. Но главное — глаза. Они источали ярость и злобу, они были тёмными, будто затянутыми той самой серой пеленой, что повисла над берегом. В них не осталось ничего от того человека, который вчера на пляже тихо сказал: «Смотри, какая. Словно кусочек луны», — и протянул ей ракушку. В груди у неё что-то оборвалось, будто кто-то резко дёрнул за ту самую ниточку, что ещё связывала её с миром, где люди говорят «спасибо», а не «сжечь». Она всмотрелась в его лицо, и перед глазами промелькнули обрывки другого времени — их разговор у кромки воды, его улыбка, тёплая ладонь рядом. Как он мог так быстро превратиться в часть этой ревущей, жаждущей расправы толпы? Или тот Павел, которого она знала, был лишь миражом, а этот, с перекошенным от ненависти лицом, — настоящий!

— Павел, — позвала она, и голос её прозвучал тихо, но в какой-то миг даже треск сырых дров будто отступил, и в толпе повисла короткая, звенящая пауза. — Посмотри на меня. Ты же знаешь меня. Я не ведьма. Я просто помогаю людям.

В сознании перемешались два времени, два пространства. Павел на секунду замер, будто споткнулся о её голос. В его глазах на миг мелькнуло что-то знакомое — какая-то тень сомнения, какая-то искорка того самого тепла, что она видела на пляже. Но толпа вокруг загудела громче, кто-то рядом с ним выкрикнул: «Не слушай её, она околдует тебя!», и он снова вскинул голову, будто отгоняя наваждение.

— Она накликала бурю! — крикнул он, и голос его прозвучал уверенно, буд-то он сам участвовал в ритуалах — Из-за неё сети пустые, из-за неё корабли тонут!

Павел подошёл к столбу и подкинул хворосту... Сухие ветки с треском легли поверх сырых брёвен, и пламя взметнулось выше, жадно облизывая дерево, выплёвывая в небо чёрные клочья дыма. Он не смотрел ей в глаза — только на огонь, будто боялся, что если посмотрит, то снова увидит ту женщину, которая на пляже протянула ладонь навстречу ветру. А она стояла, привязанная, и чувствовала, как жар уже лижет кожу, как едкий дым забивает горло, вытесняя из лёгких солёный воздух, без которого она не представляла жизни... Проснулась Ева посреди ночи, Павел сопел на кровати, находящейся около окна... Ева судорожно втянула воздух, пытаясь унять дрожь, — но тело не слушалось, всё ещё помнило жар и едкий дым. вытесняло остатки сна. Она начала считать про себя: вдох на четыре счёта, выдох на четыре… снова. Представляла, как с каждым выдохом из тела уходит напряжение, как растворяется в темноте тот страшный образ. Она осторожно, чтобы не разбудить Павла, сползла с кровати и босыми ступнями коснулась прохладного пола — этот резкий холод, будто на секунду выдернул её из липкого кошмара. Она прошла к окну, отодвинула занавеску: снаружи стояла та самая густая ночная тишина. В какой-то момент она поймала себя на том, что вслушивается в ровное сопение Павла, — и от этого звука внутри понемногу стало спокойнее: здесь и сейчас всё в порядке, никто не угрожает, воздух чист и свеж. Ева закрыла глаза, ещё раз глубоко вдохнула и наконец почувствовала, как мышцы понемногу отпускает, а дрожь сходит на нет.