только одна мысль, глухая и тяжёлая: «Ребёнок. Надо защитить ребёнка». Она инстинктивно накрыла живот обеими руками, будто могла закрыть его от всего мира, и почувствовала, как внутри едва заметно толкнулся малыш — будто он тоже всё понял и пытался подать знак: «Я здесь, я живой». Этот крошечный толчок вдруг прорвался сквозь весь ужас и на секунду вернул её в реальность.

Рядом с ними пожилая женщина, сидевшая у окна, тихо плакала, комкая в руках носовой платок. Павел, не отпуская руки Евы, свободной рукой дотянулся до её плеча и легонько сжал:

— Всё будет в порядке. Держитесь.

Женщина подняла на него глаза, они были чернее ночи... Она хотела возразить, что ничего уже не будет в порядке, но что-то в его взгляде заставило её судорожно втянуть воздух и отвернуться к иллюминатору.

Ева, заметила этот взгляд, она была — тёмной. Девушка встала, непривычно покачиваясь и посмотрела на пассажиров. "О, господи, они все были тёмными! Что тут происходит!? "

Двигатели взвыли на непривычно высокой ноте, и самолёт снова клюнул носом. В салоне стало так тихо, что было слышно, как кто-то рядом часто, мелко дышит, как позвякивает что-то металлическое где-то наверху. И в этой звенящей тишине Ева вдруг вспомнила Михаила, а что если мы сейчас разобьёмся, вот так бессмысленно закончиться её жизнь... Она не думала о нём уже месяц по-крайней мере, старалась не думать. Он был из той, прошлой жизни, где она ещё не боялась строить планы дальше, чем на неделю вперёд, где всё казалось проще и понятнее. И вот теперь, когда самолёт снова дёрнулся, а в груди всё сжалось от ледяного, липкого ужаса, эта старая боль вернулась — резко, без предупреждения. «А что, если мы сейчас разобьёмся? Вот так, бессмысленно, на полпути к чему-то новому? Что, если вся эта попытка начать всё сначала — просто иллюзия, и судьба просто даёт короткую передышку перед тем, как снова всё отнять?»

Слезы сами покатились по щекам, горячие и солёные. Ева уткнулась лицом в ладони, будто хотела спрятаться от всего этого — от грохота двигателей, от испуганных вздохов вокруг, даже от самой себя. Ей вдруг стало невыносимо жалко не себя даже, а того малыша, который ещё ни разу не видел солнца, не бегал по лужам, не смеялся в голос. И Павла жалко — за его спокойствие, за то, как он старается быть опорой, за все те милые безделушки, в которых было столько тихой, бережной заботы. "Господи за что?"...мысленно выдохнула Ева, и эта короткая, рваная молитва застряла где-то в горле, горькая и беспомощная.

И тут в проходе, между занавесками, отделявшими бизнес-класс, появился Михаил. Он был одет в униформу стюарда — такую же, как у остальных, с этим строгим силуэтом, с бейджем на груди. Только вот лицо… Лицо было то самое, до боли знакомое: чуть вздёрнутый нос, родинка у левого виска, эта его особенная манера чуть склонять голову набок, когда он вслушивался в твои слова… Ева моргнула, крепко-крепко, до цветных пятен перед глазами. «Так не бывает, — пронеслось в голове. — Это от страха. От нехватки воздуха. От того, что я сама себя загнала в угол воспоминаниями». Она снова распахнула глаза — и он был там. Не расплывался, не мерцал, не исчезал. Стоял, держась одной рукой за поручень, и смотрел прямо на неё. Она вцепилась в руку Павла так, что, наверное, причинила ему боль, но не могла отпустить — он был единственной настоящей, осязаемой точкой в этом сошедшем с ума мире. — Ты его видишь?.. Скажи, что ты его видишь… — прошептала она одними губами, не в силах оторвать взгляд от прохода.

Павел проследил за её взглядом, нахмурился, медленно повернул голову туда, куда смотрела Ева.

— Вижу, идёт Стюарт, наверно проверять ремни.

Михаил с невозмутимом видом шёл между кресел, Только теперь Ева видела то, чего не мог видеть Павел. Тучи чёрных глаз были устремлены на него, кто — то шипел, кто — то изрыгал проклятия, а те, кого ещё минуту назад можно было назвать «нормальными людьми», постепенно превращались в некое подобие демонов — лица искажались, в глазах вспыхивал безумный, голодный блеск, рты кривились в оскалах, и даже движения становились какими-то дёрганными, звериными.

— Но они… они все… они же… — Ева беспомощно махнула рукой в сторону салона, где люди всё больше теряли человеческий облик, где страх переплавлялся в злобу, в первобытную агрессию, где кто-то уже вцепился в спинку переднего кресла так, что побелели пальцы, а чьи-то глаза горели такой ненавистью, будто искали, на ком сорвать ужас. У женщины через проход глаза стали чёрными, без белков, а улыбка — слишком широкой; мужчина впереди стискивал подлокотники так, что суставы хрустели, и от него веяло такой холодной, вязкой злобой, будто он годами копил её в себе.

Михаил остановился посреди салона и демонстративно поднял правую руку, как бы пытаясь успокоить разбушевавшихся пассажиров.

— Уважаемые пассажиры данного рейса, крушение вашего Боинга на данный момент времени отменяется, к сожалению, в ад вы попадете при других обстоятельствах. Этим событием вы обязаны нашей неожиданной гостье, она не должна была находиться на этом самолёте. Так что прожарка вас на котлах, пока откладывается.

Его голос прозвучал отчётливо, с той самой интонацией, которую Ева столько времени пыталась забыть: ироничной, чуть резкой. От этих слов по салону прокатилась новая волна облегчения.

Михаил тем временем опустил руку и чуть склонил голову набок, глядя на Еву с той самой полуулыбкой, от которой когда-то становилось одновременно спокойнее и тревожно. Ева в голове услышала голос: "Я всё вижу, я знаю, как тебе тяжело, но ты справишься. Тебя здесь быть не должно. Этот самолёт должен был потерпеть крушение, в нём присутствуют особо тяжкие грешники. Теперь всё будет хорошо, я с тобой, Бог с тобой! " Михаил улыбнулся и вернулся за ширму.

Тут самолёт снова дёрнуло, но на этот раз толчок был коротким, резким, как щелчок выключателя. В ту же секунду иллюзия рассыпалась, будто кто-то разорвал тонкую плёнку, натянутую поверх реальности. Чёрные глаза пассажиров снова стали обычными, испуганными, человеческие лица перестали напоминать маски. Бортпроводник — уже не Михаил, а обычный молодой парень с бейджем «Андрей» — прошёл мимо, машинально коснулся спинки кресла и бросил короткий, усталый