видела их такими — не просто золотистыми, а буквально светящимися. Как фары.

— Ты... — начала я и не смогла продолжать.

— Я — то, что ты думаешь, — сказал он. — Оборотень. Чистокровный. Хранитель. И сейчас, когда ты стоишь так близко, когда я чувствую твой запах, твой страх, твою кровь, бьющую в висках... я с трудом себя контролирую.

Он подошёл ещё ближе. Я вжалась в дверь, чувствуя холод металла.

— Не подходи, — прошептала я.

— Ты сама пришла, — ответил он. — Сама закрыла дверь. Сама начала эту игру.

Он наклонился к моему лицу. Я чувствовала его дыхание на своей щеке — горячее, с металлическим привкусом. И запах — лес, кровь, озон.

— Ты не представляешь, что делаешь, — повторил он, почти рыча. — Твой запах... он сводит меня с ума. Не провоцируй меня, Виктория. Пожалуйста.

Его глаза горели. Я смотрела в них и не могла отвести взгляда. Внутри меня что-то шевелилось — тёплое, тёмное, опасное. Что-то, что откликалось на его зов.

— Я... я не хотела, — выдохнула я. — Я просто хотела, чтобы ты отстал.

— Не могу отстать. — Он провёл рукой по своим волосам, и я увидела, как дрожат его пальцы. — Ты для меня — как наркотик. Чем дольше ты рядом, тем сложнее мне держать себя в узде. Если ты не веришь мне — верь хотя бы этому: я стараюсь тебя защитить. От себя в первую очередь.

Он сделал шаг назад, потом ещё один. Отвернулся, встал у окна, спиной ко мне.

— Уходи, — сказал он глухо. — Уходи, пока я не передумал.

Я стояла, не в силах двинуться. Ноги не слушались.

— Уходи, Виктория, — повторил он. — И завтра в шесть вечера приходи. Ко мне. Не в кабинет — в апартаменты. Я всё объясню. И научу тебя контролировать твою сущность. Если ты, конечно, ещё хочешь научиться.

— А если нет? — еле слышно спросила я.

— Тогда беги. Прямо сейчас. Уезжай из города, меняй имя, не оставляй следов. Потому что если ты останешься и не научишься контролировать себя — ты умрёшь. Или превратишься в монстра.

Он повернулся. Глаза уже не горели — они были серыми, усталыми, почти мертвыми.

— Выбирай.

Я выдохнула. Разжала пальцы, и флешка упала на пол.

— Я приду, — сказала я. — Завтра в шесть.

И выбежала из кабинета, не оглядываясь.

По дороге в общежитие я плакала.

Не от страха — от бессилия. Я думала, что сильная. Что смогу шантажировать его, заставить подчиниться. А вместо этого едва не довела себя до того, что он потерял контроль. Если бы он не отошёл, не отвернулся...

Я видела его глаза. Горящие, безумные, голодные. Он действительно с трудом себя контролировал. И если бы я нажала ещё чуть-чуть, если бы сказала ещё одно слово...

Что бы он сделал? Убил? Или... объединил?

Я не знала. И боялась думать.

В общежитии меня ждала Алина. Она сидела на кровати, сжимая в руке телефон.

— Вика! — Она вскочила. — Что случилось? Ты плачешь? Он тебя тронул?

— Нет, — я вытерла слёзы. — Не тронул. Но мог.

— Что значит — мог?

Я рассказала всё. Про флешку, про запирание двери, про золотые глаза, про его слова. Алина слушала, не перебивая, и её лицо становилось всё бледнее.

— Ты пойдёшь к нему завтра? — спросила она.

— Да.

— Одна?

— Да.

— Это безумие, — она обняла меня. — Но я тебя не отговариваю. Потому что если он прав, и ты действительно можешь научиться контролировать себя... может, это твой единственный шанс.

— А если он врёт? Если это ловушка?

— Тогда, — Алина вздохнула, — я буду звонить в полицию. Или в экзорцисты. Или ещё кому.

Я невесело усмехнулась.

— Спасибо, Алин.

— Не за что.

Мы легли спать, но я долго не могла уснуть. Всё думала о его глазах. О его голосе. О его словах: «Ты для меня как наркотик».

Что, если это правда? Что, если я действительно действую на него так, что он теряет контроль? И что, если то же самое происходит со мной?

Потому что, когда он подошёл ко мне вплотную, когда его дыхание коснулось моей щеки... я не хотела отстраняться. Я хотела, чтобы он приблизился ещё. Чтобы коснулся. Чтобы...

Я зажмурилась и перевернулась на другой бок.

Нет. Нельзя. Он опасен. Он не человек. Он хочет превратить меня в рабыню.

Но голос внутри шептал: «А что, если это не рабство? Что, если это свобода?»

Я не знала. И боялась узнать.

На следующий день я почти не спала.

Всю ночь ворочалась, переживая сцену в кабинете снова и снова. Его глаза, его голос, его пальцы, которые дрожали, когда он проводил по волосам.

Под утро я провалилась в забытьё, но сны были беспокойными. Лес, луна, волки — и он, стоящий посреди поляны с серебряным ножом в руке. Он смотрел на меня, и его глаза горели золотом. Но на этот раз он не угрожал. Он звал.

«Иди ко мне, — говорил он беззвучно. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда».

Я сделала шаг. Потом ещё. Я протянула руку, и он взял её. Его пальцы были горячими, шершавыми, сильными.

«Ты моя, — сказал он. — Теперь навсегда».

Я проснулась в холодном поту, сжимая простыню.

На стене — свежие царапины. Не четыре — шесть. Глубокие, злые.

Я посмотрела на свои ногти. Под ними — побелка и немного крови. Моей собственной.

Я человек. Я человек. Я человек.

Но голос внутри шептал: «Ты больше не человек. И никогда им не была».

День тянулся бесконечно.

Пары шли одна за другой, но я почти не слушала. Сидела на задней парте, смотрела в окно на серое осеннее небо и думала о шести вечера.

Алина сидела рядом, сжимала мою руку, иногда шептала: «Держись».

Около трёх часов я получила сообщение от Вадима:

«Не опаздывай. Апартаменты № 2, четвёртый этаж, старое крыло. Стучи три раза».

Я прочитала сообщение пять раз, потом удалила.

В пять я вышла из общежития. Надела чёрную толстовку, джинсы, кеды. Волосы собрала в тугой пучок. Никаких украшений — особенно серебра. Старую бабушкину цепочку я оставила в комнате, завернув в тряпку.

На всякий случай.

В пять сорок я была у дверей старого корпуса. Входная дверь была открыта — видимо, для меня. Я вошла в полумрак, поднялась на четвёртый этаж.

Коридор преподавательских апартаментов был пуст. Лампы горели вполнакала, отбрасывая длинные тени на стены. Я прошла мимо двери Смородинского (оттуда доносилась тихая музыка — классика), мимо апартаментов № 3 (там было тихо) и остановилась у двери № 2.

На табличке: «Фролов В.А.».

Я подняла руку