не притворялся больше. Не играл в неуклюжего книжника. Его движения обрели ту самую звериную грацию, которую невозможно скопировать, а можно только иметь. Или забыть на время.

Он молчал. И это молчание было громче любого крика.

К вечеру второго дня напряжение достигло пика. Майра, проверяя влажность в дальнем гроте-погребе, уронила гигрометр. Медный шарик с глухим стуком покатился между бочками с созревающим сыром, затерявшись в сизой полутьме.

— Чёрт, — выдохнула она, опускаясь на корточки. Руки дрожали от усталости и сдерживаемых эмоций.

Тень перекрыла скупой свет её светильника. Она подняла голову. Он стоял в проходе, высокий и неслышный, как выходец из самой горы.

— Давай я, — просто сказал Гарри. Его голос в каменном склепе звучал глухо, обволакивающе.

Он не стал искать на ощупь. Просто протянул руку в сторону груды бочек, и медный шарик на шнурке сам сорвался с пола и плавно опустился ему на ладонь. Магия. Простая, будничная, и оттого ещё более пугающая. Он не скрывал её теперь. Зачем?

Майра поднялась, опираясь о прохладный бок бочки. В воздухе висел плотный, сложный букет — ореховый аромат выдержанного «Грюйера», острый дух плесени с соседних полок, сладковатая нота молодого творожного сыра. Это был её мир. Её царство. И сейчас оно пахло страхом.

— Они сегодня не поднимались, — тихо проговорила она, больше, чтобы разбить тишину. — Ни Кэл, ни его люди. Дым из лагеря идёт, но… тихо.

— Они ждут, — так же тихо ответил Гарри. Он вертел гигрометр в пальцах, не глядя на него. — Собирают силы. Распространяют слухи. Изучают местность. Охота — это в первую очередь терпение. Они дают нам время осознать, что мы в ловушке. Чтобы страх сделал свою работу.

— У них получилось, — горько усмехнулась Майра, проводя рукой по гладкой, слегка влажной корке огромной головки сыра. Под пальцами чувствовалась упругая, живая плость. Жизнь, застывшая во времени. — Я боюсь.

Он наконец посмотрел на неё. В свете светильника его глаза казались почти чёрными, лишь глубоко внутри тлел тот самый золотой уголёк.

— Я знаю. И это… правильно. Страх сохраняет. Заставляет думать.

— А ты? — она не удержалась. — Ты боишься?

Он долго молчал, его взгляд блуждал по рядам бочек, по мшистым стенам погреба, выдолбленного в самой сердцевине скалы.

— Я боялся, — наконец сказал он, и каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя что-то ржавое и забытое. — Очень давно. Когда был молод и глуп. Боялся боли. Потери. Небытия. Потом… потом страх притупился. Осталась только осторожность. А теперь… — он сделал шаг к ней, и его лицо осветилось по-новому, уязвимо и страшно. — Теперь я снова боюсь. Не за себя. За это.

Он обвёл рукой погреб. Нет, не погреб. Всё, что было вокруг: сыры, бочки, каменные своды, и её — Майру, замершую в ожидании.

— За наш сыр? — попыталась она пошутить, но голос предательски дрогнул.

— За всё, — просто сказал он. — За запах, который будит меня по утрам. За стук твоего ножа по разделочной доске. За храп Беллы. За эту… немыслимую, абсурдную, прекрасную обыденность, которую ты принесла в моё логово. Я стал зависим, Майра. От тебя. От этой жизни. И теперь самое страшное — не копьё в грудь, а мысль, что это может закончиться.

Он говорил голосом, в котором не было ни величия дракона, ни наигранности Гаррета. Это был голос уставшего мужчины, который нашёл что-то хрупкое и теперь не знает, как это уберечь.

Майра почувствовала, как по её спине побежали мурашки. Не от страха. От чего-то большего.

— Ты предлагал бежать, — напомнила она. — Ещё есть время. Ночью. Пока они ждут.

— Да, — кивнул он. — Есть время. И это мой последний шанс быть… благородным. Последний шанс отпустить тебя.

Он подошёл вплотную. От него исходило тепло, другое, не такое, как от нагретых камней. Более глубокое, живое.

— Майра Крофт, — произнёс он, и её имя на его устах звучало как заклинание. — Уезжай. Возьми Беллу, сыры, что сможешь унести, и уезжай. В столицу. В соседнее королевство. У тебя есть талант, упрямство, сила. Ты построишь новую сыроварню. Лучше этой. Без… без драконов и охотников. Без этой проклятой тайны.

Она смотрела ему в глаза, ища в них ложь, игру, манипуляцию. Но видела только боль. И ту самую жгучую, невыносимую нежность.

— Это и есть признание? — спросила она, и губы её задрожали. — «Я не тот, кем кажусь»? Немного запоздало, не находишь? Я уже знаю, кто ты.

— Ты знаешь, что я, — поправил он резко. — Но ты не знаешь, кто я. Ты видела Гаррета — вымышленного отшельника. Ты видела искры в воде и силу, что двигает камни. Ты даже… — он сглотнул, — даже приняла это. Но ты не знаешь истории. Веса. Ты не знаешь, что значит быть Игнисом. Драконом, чьё имя веками шептали со страхом. Чьи шрамы на теле — это не просто шрамы. Это летопись войн, предательств, сожжённых надежд. Я не «чудак-книжник», Майра. Я — катастрофа. Я там, где прохожу, оставляю пепел. Даже когда не хочу.

Он говорил всё быстрее, слова вырывались наружу, как лава из долго спавшего вулкана.

— Эти охотники… они правы в одном. Я — угроза. Не потому, что злой. А потому что я есть. Моё существование нарушает их хрупкий порядок. И оно… оно испортит тебя. Уже портит. Ты защищаешь чудовище перед братом. Ты лжёшь во имя того, кто лгал тебе. Твой сыр теперь помечен моим знаком — и это клеймо, Майра, не украшение. Это метка. Для них. И для мира. Ты стала соучастницей. И чем дольше ты остаёшься, тем глубже погрузишься в мою тень. И однажды оглянешься, и не увидишь себя. Увидишь только пепел от сгоревших мостов.

Он закончил, тяжело дыша. В погребе воцарилась тишина, насыщенная лишь запахом созревающего сыра и гулом их сердец.

Майра слушала, и странное спокойствие опускалось на неё. Как будто он высказал вслух все её самые тёмные, ночные кошмары. И произнеся их, лишил силы.

Она подняла руку и прикоснулась к его щеке. Кожа была горячей, почти обжигающей.

Глава 20

Выбор

— Закончил? — тихо спросила она.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово.

— Хорошо, — сказала Майра. — Теперь слушай ты. Я не слепая. И не дура. Я видела страх в глазах деревенских, когда говорили о драконах. Я видела ту чешую — она была красивой и страшной. Я знаю, что ты можешь быть ураганом, пожаром, катастрофой.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, с чувствами, которые бушевали в ней, требуя выхода.

— Но я