— «А мы тоже не сидели — того дожидалися...». Да-а-а, дожидалися и дождалися!

Чиркает спичка, загорается зыбкий, дрожащий на ветру огонек, плывет снизу вверх, гаснет, и в настороженной тишине внезапно раздается звонкий, неправдоподобно веселый девичий смех.

И снова чиркает спичка.

Резкий окрик:

—    Стой! Кто здесь?

Слабый синеватый свет фонарика комендантского патруля освещает тоненькую фигурку девушки в ватнике и шапке-ушанке, с коробкой спичек в руке.

—    Комендантский патруль, предъявите документы!

Девушка как-то неопределенно пожимает плечами.

—    Документы? Пожалуйста!

Она лезет за пазуху ватника, достает замызганную, давно потерявшую всякий цвет бумажку, протягивает патрульному.

Первый патрульный сержант, прикрывая фонарик полой шинели, негромко читает вслух:

—    «Справка. Дана гражданке Ивашовой Светлане Андреевне, что она с третьего августа сего года находилась на излечении в Новосибирской областной больнице по поводу сыпного тифа и выписана четырнадцатого сентября по ее личной просьбе в удовлетворительном состоянии»!..

Сержант в недоумении смотрит на девушку, морщит курносый нос.

—    Ты что же это мне за липу даешь? Документы.

—    Других нет.

Патрульные значительно переглядываются.

—    Ты почему смеялась? — помолчав, грозно спрашивает сержант.

Светлана молчит.

—    Почему смеялась, спрашиваю? — повышает голос сержант и, не дождавшись ответа, горько усмехается: — Не желаешь говорить? Ну ничего, в комендатуре скажешь! Пошли!

Второй патрульный, поправив на груди автомат, легонько ладонью подталкивает Светлану в спину.

—    Давай, гражданочка, следуй!..

Шагают по центральным улицам города две пары кирзовых сапог и драные мальчишечьи ботинки с облупленными носками и отстающими подошвами, завязанные вместо шнурков грязными бинтами.

Сержант, косясь на Светлану, говорит презрительно и угрюмо:

—    Смеется! Тут народ страдает, эвакуация, женщины с дитями плачут, а она смеется, нахальство какое!..

—    И спички жгет! — робко напоминает второй патрульный.

—    Точно!

Сержант в порыве негодования даже останавливается.

—    Ты зачем спички жгла?

—    Название улицы хотела прочесть! — очень спокойно отвечает Светлана.

Патрульные снова переглядываются.

—    Сама, говоришь, откуда? — быстро спрашивает сержант.

—    Из Владивостока.

—    Прямо?! А может, из Берлина? — ехидно щурится сержант. — И давно приехала?

—    Час назад. А выехала давно! — вздыхает Светлана. — Еще войны не было. Двадцатого июня выехала, в пятницу... А потом, в пути уже, война началась. Под Читой. А потом чемодан у меня украли. А потом и заболела. Потом поправилась и дальше поехала... Где ехала, где шла... Всяко... Понимаете?

—    Нет, гражданка, не понимаю! — строго и недружелюбно говорит сержант. — Очень удивительно, как это вы сумели доехать — больная, без вещей, без денег, без документов?!

И опять вздохнув, спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, Светлана отвечает:

—    Надо было доехать — я и доехала!..

В разрыв облаков безмятежно выплывает. круглая луна, и почти в ту же секунду взвывает сирена воздушной тревоги, взлетают в небо шарящие лучи прожекторов, и женский голос по радио говорит:

—    Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!..

Бомбоубежище.

Оно помещается в тире. Висят на стенах выпиленные из фанеры и лихо размалеванные, такие знакомые и даже чем-то трогательные фигурки: оскаливший зубы капиталист в цилиндре, с золотой цепью на круглом брюхе, седовласый дьякон с кадилом, красноносый пьяница и неопределенного вида человек с крылышками и пояснительной надписью: «Я летун!»

Когда наверху, на воле, ухает особенно близкий разрыв, фигурки разом, точно от прямого попадания снайперской пули, переворачиваются вниз головой, и какая-то худая женщина в темном платке неизвестно для чего, просто, наверное, от любви к порядку, с домовитой неторопливостью водворяет их по очереди на место.

Светлана и второй патрульный сидят у самого выхода

из убежища, возле дверей, на обгоревшем снарядном ящике.

Очень тихо и доверительно, будто она разговаривает с добрым знакомым, Светлана спрашивает:

—    Скажите, пожалуйста, а как мне пройти отсюда на Слободскую улицу?

Патрульный молчит.

Светлана задумчиво оттопыривает губы.

—    Нет, вообще-то я примерно представляю себе: надо перейти через мост на ту сторону и затем по автобусной линии до самого конца... Правильно?

Патрульный молчит.

—    Игорь мне писал, что их дом самый последний... их домом как бы кончается город... Смешно, верно? Слободская улица, дом тринадцать... А вы как думаете, автобусы еще ходят сейчас?

Патрульный молчит.

—    Или уже не ходят?

—    Слушай, ты отвяжешься от меня? — не выдерживает наконец патрульный и в отчаянии звонко шлепает себя по голенищу сапога. — Как же я могу давать тебе сведения, когда я вообще, ежели ты желаешь знать, не имею права с тобой разговаривать?!..

С улицы с шумом, с грохотом вваливается в убежище сержант. Становятся отчетливо слышны трескотня зениток и по временам низкие, могучие раскаты бомбовых разрывов.

—    За мостом, гад, охотится! — возбужденно сообщает сержант. — Всю цельную неделю за мостом охотится!..

Он крутит головой, озирается, смотрит на Светлану, неодобрительно поджимает губы.

—    Ты что ж это, гражданочка, в шапке сидишь?! Неудобно! Тут, понимаешь, дети спят и вообще — население... А ты в шапке!

—    А вы сами?!

—    Ты себя с товарищем сержантом не равняй! — строго говорит второй патрульный и, наклонившись к Светлане, шепчет ей в самое ухо яростным шепотом:

—    Сними шапку, тех а, раз начальство приказывает!..

И тогда, усмехнувшись и сузив глаза, Светлана медленно, обеими руками стягивает теплую шапку-ушанку с круглой, детской, наголо обритой головы.

Молчание.

Второй патрульный фыркает, но, увидев ставшие вдруг бешеными глаза сержанта, принимается судорожно и неестественно кашлять.

—    Товарищи! Тут военные есть?..

В проеме двери, тяжело отдуваясь, в измазанной кирпичной пылью шинели стоит пожилой лейтенант.

Патрульные торопливо подходят к нему, козыряют.

—    Идемте!

Сержант, поглядывая на Светлану, что-то негромко говорит лейтенанту.

Лейтенант смотрит, улыбается, пренебрежительно машет рукой.

—    Да будет вам, Костромин, что за чушь?! Идемте, идемте!

Лейтенант в сопровождении патрульных уходит. Светлана растерянно смотрит им вслед, вскакивает, нагоняет сержанта.

—    А я как же?

—    А как хочешь! — говорит на ходу сержант и, понизив почему-то голос, добавляет: — Ты надень шапку-то — застудишься!..

Серый день.

Светлана, сгорбившись и нахмурившись, идет через мост. Поднимаются к низкому небу дымы пожарищ. На свинцовой реке закипают и мгновенно гаснут белые гребешки волн. Ветер гудит в стропилах моста, раскачивает маскировочную сеть, а где-то в отдалении, но и не так уж далеко — глухо и монотонно, и из-за монотонности этой не особенно страшно бахают дальнобойные орудия.

Мост кончается.

Светлана проходит несколько шагов по набережной, уставленной бетонными надолбами, сворачивает в какой-то проулок, испуганно отшатывается от плеснувшего ей внезапно в лицо гама, свиста, плача, хохота и уже через мгновение, помимо собственной воли, оказывается втянутой в неимовернейшую, густую, как каша, людскую толчею.

...Здесь под открытым небом на небольшом сравнительно пространстве, огороженном двумя рядами дощатых бараков и в просторечии