фирмы NEC, Toshiba и Hitachi. «Американские компании утверждают, что японский успех частично обусловлен поддержкой их правительства, которое ограничило проникновение американцев на японский рынок и обеспечило японским компаниям доступ к дешевому капиталу», – писала New York Times в 1982 году. Это описание имеет очевидные параллели с сегодняшними тревогами относительно вызова со стороны Китая[107].

«Когда я работала над своим исследованием, люди в начале девяностых писали мне и говорили, что эти предпринимательские фирмы в Кремниевой долине исчезнут, они разорятся», – рассказывает мне Саксениан. И все же четыре десятилетия спустя Кремниевая долина все еще существует, а японская полупроводниковая индустрия утратила свои позиции. Другие центры возникают, а затем теряют гибкость. Но текучесть Долины, где все и вся постоянно меняется и никогда не застывает, позволяет ей возрождаться снова и снова перед лицом неумолимых перемен. Сорок лет наблюдений за Долиной научили Саксениан с осторожностью относиться к скептикам. В конце концов, она сама когда-то была одной из них. «Многие предсказывали ее упадок, – говорит она. – Но я научилась не торопиться списывать Кремниевую долину со счетов, потому что однажды я уже это сделала и ошиблась».

5

Как и в случае с любым историческим вопросом, было бы преувеличением говорить о существовании чего-то близкого к консенсусу среди исследователей района залива относительно того, почему он стал центром новых технологий. Себастьян Маллаби, автор книги «Закон силы: Венчурный капитал и создание нового будущего», считает, что общепринятые объяснения успеха Долины часто преувеличивают значение отдельной личности, такой как Фред Терман, или отдельной технологии, такой как полупроводники, или отдельного института, такого как Стэнфорд, в ущерб более системному объяснению, которое делало бы акцент на более масштабных изменениях в способах финансирования бизнеса и подходах к риску. Маллаби утверждает, что развитие венчурного капитала, перевернувшего традиционные финансы с ног на голову, является центральным элементом в объяснении того, почему все это произошло и почему именно здесь.

«Меня интересовали различные теории того, почему Кремниевая долина возникла именно в Кремниевой долине, – рассказывает мне Маллаби. – Произошло ли это благодаря Стэнфорду? Из-за оборонных контрактов? Потому что на Западном побережье лучше погода? В чем причина? И я пришел к твердому убеждению, что тем, что отличало Кремниевую долину от Бостона – у которого было преимущество первопроходца во всем этом, – была природа рискового капитала, тот факт, что венчурные капиталисты здесь просто отличались от тех, что были в Бостоне»[108].

Сейчас кажется совершенно нормальным, когда двадцатилетние без профессионального опыта в бизнесе получают финансирование в десятки миллионов долларов и создают компанию. Но всего несколько десятилетий назад это показалось бы странным способом ведения бизнеса. Тогда, если у основателей не было обеспечения, многолетнего опыта в своей отрасли и длительного опыта управления работающей компаний, что обычно означало способность показать, что их предприятие как минимум выгодное, ни одно здравомыслящее учреждение не предоставило бы им финансирование. Но теперь это кажется наивным подходом к инвестированию. Как это произошло? Ответ: венчурный капитал.

Традиционные инвесторы предполагают, что их инвестиции будут приносить доходы в соответствии с распределением по гауссовой кривой. В этом типе инвестирования риск – негативный фактор. Вы инвестируете в десять предприятий. Два работают очень хорошо. Два – очень плохо. Шесть находятся где-то посередине. Очень хорошие результаты компенсируют очень плохие, и в итоге вы получаете разумный общий результат. В венчурном инвестировании риск – положительный фактор. Вы инвестируете в десять высокорисковых проектов. Девять терпят неудачу. Но тот, который выигрывает, приносит настолько большой выигрыш, что девять проигравших просто не имеют никакого значения в общем итоге.

Этот сдвиг в мышлении технологических инвесторов, перешедших от погони за колоколообразным распределением доходности к L-образной доходности – подход, зародившийся в Бостоне, но нашедший свое полное воплощение в Долине, – изменил правила игры для предпринимателей. Для большинства людей самая трудная часть открытия бизнеса – найти на него деньги. При отсутствии инвесторов, готовых рискнуть с непроверенными основателями, предприниматели вынуждены либо рисковать собственными сбережениями, либо отказываться от своих замыслов. Венчурный капитал уменьшает предпринимательские риски, позволяя основателям рисковать деньгами других людей. Одновременно он делает этот процесс более демократичным, обеспечивая доступ к капиталу тем, кто иначе не смог бы начать бизнес. Этот легкодоступный капитал фактически действует как мощный катализатор для создания новых предприятий.

Если главный страх традиционного инвестора – потерять деньги на неудачной инвестиции, то главный страх венчурного инвестора – упустить возможность войти в перспективный проект. Как объяснил мне один венчурный капиталист: «Если я инвестирую десять долларов в компанию, которая окажется следующим Theranos, я просто потеряю десять долларов. Но если я не инвестирую десять долларов в компанию, которая окажется следующим Google, я потеряю в 100 или 1000 раз больше. В венчурном бизнесе упущенная выгода из-за того, что ты не проинвестируешь в хороший проект, намного выше, чем издержки, связанные с инвестициями в плохой».

Это трансформирует систему стимулов для финансистов, смещая их внимание с одержимости рисками инвестиций к одержимости их потенциальной выгодой. Эта атмосфера страха упустить шанс подогревается историями о венчурных капиталистах, упустивших возможности, способные изменить жизнь. Bessemer, одна из фирм, стоявших у истоков отрасли, размещает на своем веб-сайте свой «портфель упущенных возможностей» – компании, в которые у нее была возможность инвестировать, но она этого не сделала. Это больно читать. Apple, Airbnb, Google, Facebook, Intel, PayPal, Snap, Zoom, Tesla: практически триллионы долларов упущенной стоимости. Рискну предположить, что стоимость их портфеля упущенных возможностей, вероятно, затмевает их реальный инвестиционный портфель. «Если бы мы инвестировали в любую из этих компаний, скорее всего, нам больше уже было бы не нужно работать», – отмечает фирма.

Это никак не говорит об инвестиционных способностях Bessemer. Фирма по-прежнему одна из лучших в своем деле. Это лишь подчеркивает, как сложно оценить революционный потенциал идеи, пока она находится в зачаточном состоянии. Даже гиганты технологической индустрии допускали промахи. Джон Хеннесси рассказывает историю о том, как, будучи президентом Стэнфорда, к нему пришли два студента по имени Ларри и Сергей с идеей новой поисковой системы. Он не видел в этом смысла. Зачем миру нужна еще одна поисковая система, когда уже есть AltaVista? Сейчас Хеннесси является председателем совета директоров той самой компании – Alphabet.

Страх сожаления – мощный мотиватор, и венчурные капиталисты со временем стали ставить все меньше условий для выделения финансирования. Запускается множество экспериментов, большинство терпит неудачу, но те немногие, которые добиваются успеха, двигают прогресс вперед. Этот мощный поток денег, устремленный за рискованными идеями, ускоряет темп инноваций. Существуют и другие способы, которыми венчурная индустрия снижает риски, связанные с предпринимательской деятельностью. Когда кто-то открывает компанию, он рискует не только своими деньгами, но и своей карьерой. Что, если, как это часто бывает, дела не пойдут? Тут на помощь приходит благосклонный венчурный капиталист. Он может просто перевести неуспешного основателя