авантюру итальянцев. Уму не постижимо. И не перемерзнут ли они все как мухи в первую же зиму.

Но до зимы еще несколько месяцев и наши иностранцы с огоньком начали обживаться на новом месте и параллельно начали строить судостроительный завод.

Сергей Федорович первым делом наладил производство местного кирпича и его уже производится достаточно чтобы заводские корпуса сразу же строились основательно.

Василий остался в Софийске, его задача запустить в низовьях Амура реальное и быстрое освоение этого нового для компании и России региона. Перефразируя Ломоносова, россия и наша компания будет прирастать Приамурьем.

Мы же с крестным на нашем флагмане отправились в Николаевск. Там короткая остановка на пару дней максимум для беседы с синьором Антонио и николаевским «наместником», так Сергей Федорович называет русского военного инженера-отставника поставленного им на хозяйство. У него очень запоминающиеся русские Ф.И.О. — Франц Карлович Ландау.

До устья Амура идти почти триста верст. Перед отходом на нашем пароходе состоялся торжественный обед и крестный неожиданно для меня попросил пригласить в кают-компанию всех господ декабристов, включая и капитана нашего парохода. Его и старшего Бестужева Сергей Федорович знает лично и когда-то общался с ними.

На мостике нашего парохода остались наш лоцман и поднявшийся вместе с крестным один из его офицеров, которого отрекомендовали как прекрасного знатока амурского фарватера и кандидата номер один в списке будущих капитанов нашего флота, младший брат николаевского «наместником». Звать его Фридрих. Как и брат он отставник, но морской офицер.

Господа лоцманы попросили разрешения не присутствовать на обеде, а обсудить не терпящие отлагательства свои профессиональные лоцманские вопросы.

Специально для крестного я подготовил свой отчет о «проделанной» работе, в котором написал обо всем что он еще не знает. Устный рассказ обо всем получился бы очень долгим, а на бумаге получилось как ловчее и короче.

Сергей Федорович успел мой доклад прочитать еще до того как все заинтересованные лица собрались в кают-компании нашего парохода и во время обеда мы все как один занимались поглощением различных яств, приготовленных Тимофеем, Северьяном и двумя софийскими казаками.

Гвоздем программы были блюда приготовленные из медвежатины, густой суп поданный со свежим хрустящим хлебом, жаркое приготовленное в горшках для запекания и медвежьи лапы.

Все было настолько неожиданным и вкусным, что говорить о чем либо, кроме еды, совершенно не хотелось. Медвежатина была свежайшая, двое суток назад как по заказу в Софийск пожаловал молодой медведь-хулиган, которому наши казаки не дали разгуляться.

Среди них естественно оказались специалисты по приготовлению медвежатины и среднеразмерные куски мяса как положено двое суток вымачивались в винном соусе, а затем готовились при температуре больше ста восьмидесяти градусов Цельсия. Тимофей это особо подчеркнул когда доложил мне о меню званого обеда.

Это было первый раз, когда он докладывал мне какие-либо кулинарные тонкости и я не скрывая своего удивления спросил как это понимать.

— Медвежатина, ваша светлость, очень полезное для здоровья мясо. Но только тогда, когда она правильно приготовлена. А в этом вопросе главное правильная температура, — сказав это, Тимофей бросил многозначительный взгляд на Северьяна, который присутствовал при нашем разговоре. Он был в таком напряжении, что мне показалось, что у него реально шевелятся уши от того напряжения в котором он находился, стараясь не пропустить ни одного услышанного слово.

Ситуация была достаточна комичной и я расценил её как мастер-класс со стороны Тимофея, что он и подтвердил когда перед самым обедом.

Подробности я кстати расспрашивать не стал.

Когда подали на выбор чай и кофе, и естественно ко второму сигары, Василий с Иваном Васильевичем организовали свой кружок по интересам и получилось так, что мы остались втроем: крестный Константин Петрович Торсон и я.

Ни я, ни господа декабристы, ни разу не пытались завести разговор о князе Андрее Алексеевиче, его связи с ними и обстоятельств гибели. Но сейчас я каким-то внутренним чувством понял, что речь зайдет именно об этом и отложил свою любимую сигару.

Крестный сделал тоже самое со своей трубкой и спросил меня:

— Алексей Андреевич, ты, насколько я знаю никогда не пытался узнать правду о гибели своего отца. Если желаешь, Константин Петрович расскажет тебе, — крестный сделал паузы, как бы подбирая слова, — некоторые факты, которые полагаю знает только он.

У меня внезапно появилась какая-то пустота в душе и уверенность, что сейчас опять услышу о графе Белинском. Я даже хотел сказать «нет», но почему-то кивнул, соглашаясь, а потом сказал:

— Хорошо, я слушаю вас, Константин Петрович.

Торсон, опустивший голову когда крестный начал говорить, встрепенулся и как-то пронзительно посмотрел мне в глаза, как бы удостоверяясь ив искренности моего согласия.

— Князь Андрей был намного старше большинства из нас, если мне не изменяет память он ровесник Владимира Ивановича.

Константин Петрович вероятно имел в виду Штейнгеля, который был на три года моложе князя Андрея Алексеевича. Я это момент уточнять не стал, посчитав его не существенным и он продолжил свой рассказ.

— Нас познакомил Сергей Федорович в восемьсот двенадцатом году, — крестный не любил когда в его присутствии вспоминали о той войне и всегда уклонялся от подобных разговоров, особенно о своем участии в ней. Я, уважая его, не пытался что-либо узнать по своим каналам. Единственное что я знал, это было наличие у него двух наград, орденов Святого Георгия и Святой Анны.

Все дело было в том, что когда я становился во время рассказов нянюшки князем Алексеем, она рассказала мне о «моих» крестных. И я потом, улучив удобный момент, поинтересовался о Сергее Федоровиче у матушки.

Её ответ потряс меня. Она резко поменялась в лице и какое-то время была похожа на рыбу выброшенную на берег. А потом заявила, что крестный, будучи морским офицером, добился перевода в армию и воевал геройски и благородно. Но будет лучше, если я подробностей его военной биографии не буду знать.

Их знали только трое, сам Сергей Федорович и она со своим супругом. Остальные «знатоки» лежат в земле сырой. Теперь эти подробности знают двое. И она просит меня не пытаться их узнать, если у меня есть хотя капля любви и уважения к ней.

Сказать, что я был потрясен словами матушки, значит ничего не сказать. Естественно я даже не пытался ничего узнать, но сейчас у меня внезапно появилась уверенность, что об этом знает еще как минимум один человек — Государь.

Крестный при упоминании о войне о войне 12-го года резко отвернулся от меня, но я всё равно увидел как он изменился в лице. Торсон же эту эту «скользкую» тему развивать не