ей пузо разрежет, сердце достанет, зашьет суровыми нитками и опять будет работать. Только больно, конечно, да и страх какой. Он рассказывал: лечат уже.

– Не-пое-еееедуу! – завыла баба, накрываясь с головой одеялом.

Глава 19

Мне вся эта катавасия порядком надоела. Да и ребенок, умирающий от реального недоедания, был куда более интересен, чем эта самодурка ревнивая.

– А кто тебя спрашивать станет? Или, может, Харитоновым тебя продать? Ивана тут снова женим? – предложила я и зашагала к выходу.

– Ба-арыня, не вели Матрёну ре-езать, не вели, как же я без её! – завыл Иван и бросился в ноги.

– Если следом за мной выйдет, послушаю тебя, а если лежать останется, мое дело барское, – с этими словами я вышла.

– Тута я, тута, вот она, – раздалось за спиной.

– Тогда давай по делу будем с тобой говорить. Тимофей сказал, мол, ты в деревне всё знаешь. Отчего голодно? Про то, что от вас увезли рожь, знаю. Ещё чего? – серьезно, снова пытаясь поставить руки в боки, спросила я. А сама разглядывала бабу размером с небольшой дом.

Стоящий за ее спиной Иван был на полголовы ее ниже, а мне, чтобы смотреть ей в глаза, приходилось задирать голову вверх. Была она ростом, наверно, под сто девяносто сантиметров. Руки валиками, но не жирные, а мышцы перекатывались под тонкой рубахой, грудь размера пятого, не меньше, да и бедра при этом не в обхват.  Вот тебе и бабка Сыриха.

– А почему Сыриха? – не дав ей ответить, спросила я.

– Деда моего откуда-то издали привезли. Вот он сыр делал. А сам смешливый был. Сядет, говорят, бывало, за столом, свежий сыр от ломтя отрежет и верещит: Сыр, иххх, чичас полопаем! Вот и стал он Сырихом. И мы с им за одно.

Выяснила я следующее: молоко, что получают от коров, идёт в основном на масло. В усадьбу его везут уже охлажденным в леднике – яме,  мерзлой с зимы. В хозяйстве усадьбы масла идет много: на стряпню, на каши, да и запас должен быть. Молоко увозят через пару-тройку дней. Есть в деревне куры, а яйца тоже идут почти все в усадьбу. Как и курятина. Деревня держится на подножном корме, благо, сейчас рыба пошла, да вся с икрой. Иначе взрослые тоже бы на одной квашеной капусте сидели.

Быков в деревне больше десятка, но колоть их начинают после поста, чтобы продавать по одному в городе. Это тоже бюджет барский. Коз хороших, привезенных когда-то барином, Харитонов велел продать.

– Матрёна, ты умирать прекращай. Веди меня в коровник или где тут у вас скот? – велела я.

– Чича-ас, только надену чаво, а то стою в исподнем, а народ собирается!

Народ и правда споро собирался у дороги. Бабы, дети. Мужики, видимо, все на поле: работы, как и говорил Иван, непочатый край.

Одевшись, Матрёна не стала меньше. Я думала, под сорочкой имеется талия, но юбка и заправленная в неё рубаха обрисовали прямоугольную женщину.

«Да, там тоже кулаки некуда упереть.» – подумалось почему-то.

В избу к Прасковье мы не пошли – сердце мое разорвалось бы от горя наблюдать эту картину. Но первым делом приказала Сырихе проследить, чтобы Никитку того поили молоком коровьим. Сначала на одну четвёртую с водой разводить, потом на треть и так далее. Раньше наши мамы так и поили деток, если молоко пропадало.

Второй очередью дала Ивану указание: в каждую семью с детьми ежедневно по литру молока и яиц, хоть по одному на ребенка. А сама собиралась узнать, сколько же на самом деле всего привозят в усадьбу. Запас, он, конечно, должен быть, но ведь известно, что летом коровы больше молока дают, трава растёт и сама. А значит, сейчас, пока еды не так много и удои ещё малы, про накопление надо забыть.

Тимофею приказала все перемерить и пересчитать, а потом мне рассказать, сколько нужно семян для посева и сколько можно раздать.

Он задышал было, как надувшаяся на крупу мышь. Но я продавать сейчас точно ничего не собиралась. Лучше домашнее серебро продать. Там я ещё тоже не успела ревизию провести. Что-то мне подсказывало, что в огромном доме есть много всего ненужного нам сейчас. Как говорится: не до жиру, быть бы живу!

Бабы шли за нами ручейком. Прислушивались, а коли умудрялись уловить мои приказы, то бросались по улице назад, торопясь поделиться хорошими вестями.

– Матрёна, ты теперь тут отвечаешь за баб и детей, поняла? Если узнаю, что кто-то голодным сидит… – горло я чуть не сорвала, стараясь этим пищащим своим новым голоском донести всю серьезность нашей встречи.

– Атоть! Конечно, барыня! Только вот, понимаешь, бабы наши мужиков кормить примутся! Так заведено. Ежели кормильцу есть нечего, то дитяткам и подавно, – резонно заметила недавно почти умершая от ревности женщина.

– Они же все на поле уходят утром, так?

– Так! – мотнула головой согласно Матрёна.

– Вот ты как проводишь Ивана на поле, так и начинай обход. Утреннюю дойку приняла…

– Как это… приняла?

– Коров как подоили, ты уже там быть должна. Глянула, сколько молока…

– А как я гляну, его тут же забирают, чтобы отстоялоси!

– Успеют. Посчитай, сколько ведер молока всего. Забирай смело три и в свою избу неси. А потом с одним ведром отправляйся по всем избам и гляди, чтобы детки пили. А потом ворочайся за яйцами, понятно? Вместо того чтобы за мужем следить. Честно исполняй! Я проверю, – я понимала, что и проверять не надо: бабы сами там все разрулят, никто не оставит своего дитятку голодным.

– А ежели он ишшо яйцы не ест, только сиську сосёт? – уточнила моя новая подручная.

– Даже если не родился ещё и у матери в животе, все равно давай. Пусть мать сама пьет, понятно?

– А чего же не понятно? Все понятно! – Матрёна кланялась не так, как остальные. Если бабы, когда мы проходили мимо, в пояс поклоны отвешивали, то эта только чуть голову склоняла. Я пока не настроена была выяснять уровень ее преданности, но отметила сей факт.