class="p1">— Я ненавижу, когда из знаний делают верёвку на чужую шею.

Он перевёл на неё взгляд. Луна легла на его лицо так, что резче проступили скулы, тень под глазами и тонкая белая полоска старого шрама у виска, которую Ясна прежде не замечала.

— А я — когда из дома делают ловушку, — тихо сказал он.

Ветер под стеклянным сводом чуть качнул белые цветки горькой луны. Где-то наверху дрогнула металлическая цепочка, и звук оказался таким тонким, что напомнил Ясне о нервах, натянутых до предела.

Она присела у основания куста.

Земля под ним была рыхлой, недавно тронутой. Не просто перекопанной садовницей по весне — кто-то копался здесь после полива, небрежно, торопливо, а потом пригладил сверху ладонью. Ясна провела над почвой пальцами, не касаясь.

— Слишком свежо.

— Что?

— Корни шевелили.

Она подняла глаза на Рагнара.

— Мне нужен нож. Но тонкий.

Он молча вынул из-за пояса короткий клинок и рукоятью вперёд подал ей.

Ясна поймала себя на том, что уже не удивляется, как просто они делят между собой вещи — его оружие, её знание, его дом, её выводы. И что этот обмен уже перестал быть чужим. Стал чем-то другим, более опасным.

Она вонзила кончик клинка в землю у корня и очень осторожно поддела верхний слой. Почва разошлась мягко, влажно. Под корнями, среди мелких белых волосков, блеснул металл.

— Вот, — выдохнула Ясна.

Рагнар опустился рядом.

Вместе они разрыли землю шире. Из влажной тьмы показался круглый предмет, заляпанный грязью. Ясна подцепила его платком и подняла.

Это была восковая печать в бронзовой оправе. Не сломанная, как та, что подбросили в северную комнату. Настоящая рабочая печать, которой запечатывают письма и распоряжения. На грязной поверхности чётко выступал знак: три изломанных волны и старый резной клык над ними.

Ясна узнала его не сразу, но Рагнар встал мгновенно.

Лицо его стало таким неподвижным, что ей захотелось отступить на шаг.

— Чья? — спросила она.

Он не сводил взгляда с печати.

— Старейшины Серой Реки. Хорна Велда.

У Ясны холодно свело живот.

— Того самого, что первым рвался обвинить людей?

— Да.

Она посмотрела на грязь по краям оправы, на вдавленный в неё мокрый корешок, на то, как глубоко печать была спрятана под кустом.

Слишком грубо для случайной потери.

Слишком удобно для находки.

— Это может быть подброшено, — тихо сказала Ясна.

— Может.

— И, скорее всего, подброшено.

— Да.

Он произнёс это без облегчения. Скорее с такой усталой ясностью, что Ясне стало не по себе.

— Тогда ты не собираешься сейчас бежать к совету с этим в кулаке?

Рагнар медленно поднял голову.

— Если бы я был дураком, то уже бежал бы.

— А если не дурак?

— Тогда сначала думаю, кому выгодно, чтобы я побежал именно с этим.

Она смотрела на него и вдруг поняла, насколько близко он стоит. Между ними было меньше ладони. Его рука по-прежнему держала край платка с печатью. Её пальцы — другой конец. Холодный лунный свет, влажный запах сада, горечь раздавленного растения и эта странная, неуместная ясность момента вдруг сделали всё слишком ощутимым: его дыхание, собственный пульс, тепло, которое шло от него даже сквозь ночную стужу.

Ясна первой отпустила ткань.

Пальцы у неё дрогнули сильнее, чем хотелось бы.

— Значит, нас ведут не по одному следу, — сказала она, чтобы не молчать. — Нас ведут сразу по нескольким. То к твоим военным запасам. То к Тирне. Теперь к старейшине Серой Реки.

— Да.

— И тот, кто это делает, знает, что мы оба не любим простых ответов.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Это звучит почти как похвала.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Она вскинула на него глаза.

— Что?

Он не отвёл взгляда.

— Я уже обольщился тем, что ты ещё жива.

Эти слова ударили по ней сильнее, чем должны были.

Не потому, что были красивыми. Красивого в них не было ничего. Только голая, опасная правда, сказанная на фоне ночного сада, отравленных стеблей и чужой печати в мокрой земле. И, может быть, именно поэтому Ясна почувствовала, как под рёбрами что-то сжалось слишком резко.

Она отвернулась к кусту, будто там ещё оставалась работа.

— Тебе вредно говорить такое травнице, которая целую ночь вытаскивает тебя из глупых выводов.

— А тебе вредно забывать, кто вытащил тебя из-под болта.

— Один-один.

— Пока да.

Тишина после этого была короткой, но уже другой. Не колючей. Не враждебной. И потому куда более опасной.

Где-то у дальнего бассейна послышался шорох.

Оба повернули головы одновременно.

У низкой каменной чаши, куда стекала вода, что-то белело в траве. Ясна подошла первой. Это оказался маленький комок ткани, сбившийся в мокрый узел. Она подняла его через платок, развернула и узнала край свадебной нити — той самой тонкой золотой ленты, что пересекала лоб Эйры.

— Она была здесь, — тихо сказала Ясна.

— Да.

— И недолго. Смотри.

На влажном камне у чаши осталось два типа следов: лёгкий, неровный отпечаток женской туфли и рядом — более глубокий, широкий, мужской или воинский. Женский след смазывался у края, будто Эйра пошатнулась. Второй стоял устойчиво. Тот, кто был рядом, держал её на ногах.

— Её не тащили, — сказал Рагнар.

— Но и не отпускали.

Она обошла чашу кругом. За ней виднелась низкая решётчатая дверца в стене сада. Сейчас она была закрыта. Замок висел целым.

Слишком целым.

Ясна наклонилась