исчез пристававший у берега комар. Зато в каюте поселились пауты, таёжные оводы. Самое время в тайге для паута. Огромные гудящие мухи с зелёными глазами липнут к телу и сразу впиваются, Тельце напоминает пчелиное. У них два хоботка. И жалят они ими так, что одинокая корова на окраине городка, не выдержав пытки, легла животом в пыль укатанной дороги вдоль береговой полосы, покаталась по земле, стараясь раздавить паразитов.

Погода портилась стремительно.

Низкие свинцово-черные тучи, тянущие за собой стену холодного дождя, наползали с запада. По металлическому корпусу застучали тяжелые, крупные капли. Шквалистый ветер и ливень сплошной стеной отчаянно старались снизить скорость катера. Короткими взрывами оглушал град ледяного гороха, который не сыпался, а буквально бомбил акваторию.

Безумная картина!

Прозрачно-белые, крупные ледяные градины, с огромной скоростью вылетающие из черной тучи врезаются в свинцовую воду, поднимая фонтан брызг высотой сантиметров двадцать, обстреливали катер, и, после рикошета, далеко отскакивали во все стороны… Грохот в рубке стоял неимоверный, а вот стёкла с обратным скосом, конструктивно спрятанные от таких ударов, почти не страдали.

Инстинктивно втянув голову в плечи, я молча наблюдал за буйством стихии. Да уж... Плохо сейчас приходится тем, кто сидит на берегу возле простого костерка и беспомощной, мягкой палатки. Хорошая ткань спасет от потоков воды, но не сможет надежно укрыть от ледовой бомбежки.

Тем временем шквал поднял волну, поверхность воды вздыбилась белыми барашками, начинался настоящий шторм. А плавание на скорости в шторм — удовольствие, прямо скажем, сомнительное. «Хаски» летел, прижимаясь к левому берегу, где волна была поменьше, тормозил, огибая очередной мыс, рывком входил на прямые участки, срывался с глиссирования на виражах. Уткнувшись широким носом в очередной гребень, катер высоко взлетал на волну, завывая выдернутым из воды водометом, и тут же летел вниз, тяжело шлёпаясь о новую преграду.

Устав от шума, я вышел на корму, спрятавшись под коротким козырьком.

Прошли мимо какой-то заброшенной деревеньки.

Домов совсем мало, почти все избы стоят без крыш, стропила страшновато торчат почерневшими ребрами. Дров и чёрных угольных куч на берегу не видно. Нет дров — нет жителей... Да и лодок всего три. Облезлые, преданные людьми деревянные «душегубки» или «илимки». В стороне одиноко поблескивала «дюралька» с подвесным мотором. Будто кто-то случайно заехал. На кладбище...

А вот и ещё одна достопримечательность на моей виртуальной карте. Внизу, на береговом песке небольшого залива, у корней небольшой группы берёзок лежал остов какого-то старого деревянного судна, выбросившегося сюда в поисках спасения либо выброшенного крепким штормом. Приличных размеров деревянный скелет лежал далеко от обреза воды, зарывшись изуродованным носом в песок. И всё-таки это несамоходная баржа. Судя по всему, её вытаскивали подальше от последующих штормов, рассчитывая позже приехать и снять, спасти матчасть…

Не приехали. Или приехали, попробовали было тянуть с помощью трактора и коллективной ругани, да и плюнули, списав судно по акту. Корпус порвали. Нижняя часть ушла в песок более чем на полметра.

Продолжая линию киля до самого уреза воды, по песку тянулась гигантская борозда, лишь внизу замытая волнами. Трава проросла, а вот деревьев ещё нет. Борозда напоминала след, оставленный мифическим речным чудовищем. Описания таких чудищ встречаются в сказаниях эвенков и народа кето. На худой конец борозду проделали гигантским плугом. Вот только сеятеля не нашлось, да и баржа в этой пашне оказалась мёртвым посевом, только чёрные, хорошо просмоленные рёбра чудовища и остались на виду.

За годы судоходства на великой сибирской реке более сотни пароходов и теплоходов, барж и плавкранов утонули, были выброшены на берег или сгорели. Жертвами речной стихии становились как новые суда, так и отслужившие. Часть из них до сих пор покоится на каменистом ложе, часть разбросаны по берегам.

Грустная картина.

По правому берегу тянулись ряды высоченных сосен, такие называют корабельными. А перед этим глаз радовали берёзовые рощи и обманчиво мрачные ельники. Исторически недавно в русском языке существовало много терминов для обозначения тех или иных лесов. Нынче многие из них подзабыты.

Стало нормой называть тайгой все густые северные леса с елью, сосной и лиственницей. Однако так называли дремучий лес лишь в Восточной Сибири, в центральных районах России его называли тайболой, а в Западной Сибири — урманом. Опушка леса — это раменье. И сосняки в разных лесах назывались по-разному. Сосновый лес в болотистой низменности — мяндач, а на сухой возвышенности — бор. Сосна, растущая в бору — конда. Это самое лучшее дерево для любого строительства: лёгкое, стройное, и на корню просмоленное. Вот только вызревают кондовые сосны долго, больше трёхсот лет.

С реками и болотами тоже были нюансы. Пойменные леса по берегам — урёмы. Там, где болото выходит на твердую почву, расположились березовни. Сухие хвойные чащобы посреди болот, полные всякого зверья, называли колки. Привычная всем роща — это сухой лиственный лес близ жилья. Леса на невысокой длинной возвышенности имели особо красивое название — гривы. Глухие, всегда тёмные, неприступные лиственные леса — дебри или дикие урманы. А самое их ядро, где никакому зверю не нравится, — калтусы. Увы, теперь всё это разнообразие и богатство мы, многое забывшие сегодня, называем одним скучным словом — лес.

Летевшая навстречу катеру мелкая зыбь нервно потрясывала корпус, но не настолько, чтобы возникали неприятные ощущения. Впереди показался старинный, словно из прошлого века, красный буксир с огромной белой трубой и обвешанный со всех сторон автошинами, который тащил за собой гигантский плот. Следом показался ещё один буксир, гораздо крупней и новей, этот шёл без состава. Увидев его Потапов довольно крякнул и легонько хлопнул пальцами по лбу, наглядно показывая, где именно зародилась некая гениальная мысль.

— Вот он-то нам и нужен, на ловца и зверь бежит! — радостно объявил он через плечо. — Дождь стихает, место вполне подходящее, без свидетелей. Предыдущий не годился, он старый, как Енисейск.

— Ты чего надумал? — с подозрением спросил Кромвель.

— Похоже, на абордаж сейчас пойдём, — смело предположил я, неторопливо дожёвывая кусок краковской колбасы.

— Быстро соображаете, товарищ младший матрос! — немедленно последовала похвала от капитана «Хаски».

— Абордажной сабли нет, мушкетона тоже, — быстро прикидывал я вслух, — поэтому возьму багорик. Сирень на кичу!

— Сарынь на кичку... — машинально поправил группер. — Ваня?

— Подзаправиться нужно. Местные часто берут топливо на буксирах и теплоходах. Дешево и сердито.

Какое-то время Кромвель помолчал, переваривая услышанное, и тихо спросил:

— Заправиться?

— Ну да! Потому и сказал, что предыдущий не подходит, он, похоже, до сих