кусалась. Сейчас один такой ежедневник обходился чиновнику аж в семнадцать рублей! Сумасшедшие деньги. Да, казна делала наценку примерно вдвое, продавая их чиновникам, но процесс оставался дьявольски трудоемким. Наши мануфактуры пока физически задыхались, не в силах массово производить эти вещицы. А на них был спрос. Такой придумки и в Европе не было.

Зато как фантастически заработала мысль у нашего неповоротливого чиновничества! Когда над душой висит угроза царской проверки ежедневника, они с ужасом осознавали, что страницы пустуют… И им приходилось даже в выходные дни делать хоть что-то на благо империи, лишь бы вписать пару спасительных строк. Конечно, без мелких приписок не обходилось. Но куда чаще, скованный липким страхом перед внезапной ревизией из моей канцелярии, ленивый столоначальник с тяжким вздохом отрывал свою пятую точку от кресла и шел реально работать.

Глядя, как Волынский деловито водит пальцем по исписанным столбцам, я усмехнулся про себя. Вот в этом и кроется извращенная, но невероятно действенная прелесть русского самодержавия. Моя ничем не ограниченная власть давала мне право превратить кусок сшитой бумаги в безжалостный хлыст. В неоспоримое доказательство либо радения за Отечество, либо позорной нерадивости, за которой неминуемо следовала расплата.

Стонут, ох как стонут в голос мои сановные мужи! А ведь это только начало. С тех пор, как я железной рукой ввел новые порядки, жизнь их столичная, неспешная и сытая, дала глубокую трещину. Обновленный Устав по службе, который я безжалостно перекроил из старых, еще прежним Петром заложенных уложений, теперь содержал документы первой, непреложной необходимости. И главным орудием этой новой бюрократической пытки стал он — этот самый проклятый ими «царский блокнот».

— Почитай-ка мне, Артемий Петрович, что ты там за последний месяц на благо империи сотворил, — негромко, но веско произнес я.

Волынский откровенно замешкался. Звук перелистываемых плотных страниц в повисшей тишине казался оглушительным. По тому, как неуверенно скользили его пальцы по кромкам, как бегал взгляд, силясь выцепить нужную дату, было предельно ясно: открывал он этот кроссбух далеко не каждый день, и ориентировался в собственном расписании из рук вон плохо.

— Ваше Императорское Величество! — Волынский наконец вскинул голову, картинно прижав руку к груди, и принялся отбивать легкие, изящные поклоны. — Служу токмо на благо Ваше и всей Империи Российской! И, смею заверить, записываю каждый шаг, каждый взмах руки. Давеча сам канцлер изволил проверять мои записи, сделал-таки одно крошечное замечание… Буду безмерно счастлив, коли и Вы, государь, укажете на недочеты, дабы я в ту же секунду смог их исторгнуть!

Сладкий яд лести полился рекой, сопровождаемый театральными взмахами расшитых рукавов.

— Полно юлить. Давай быстро пройдемся по тем статьям твоей прожектированной записки, которые вызвали у меня недоумение. И в чем-то несогласие, — жестко оборвал я его словесные кружева, переходя к сути.

И в этот самый миг в правый бок словно с размаху вогнали раскаленный, ржавый гвоздь.

Удар боли был такой сокрушительной силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах, а легкие отказались вдыхать спертый воздух кабинета. Я вцепился в столешницу так, что побелели костяшки, но на лице не дрогнул ни один мускул. Я не подал и виду.

Лишь внутри липкой волной поднялся первобытный, животный страх. Нет, я не боялся смерти от этой рези. Я испугался того, что Волынский — этот прожженный, амбициозный хищник — прямо сейчас увидит моего перекошенное мукой лицо. Увидит слабость. В стае волков вожак не имеет права хромать: почуяв запах крови, порвут на куски.

Нужно было во что бы то ни стало ускорить встречу. Если суждено корчиться в агонии, то я предпочту делать это в глухом одиночестве ночи. Или, в крайнем случае, в компании пугливого, но полезного доктора Пузикова. К слову, у этого нелепого лекаря оказалась поразительная, редчайшая для этого жестокого века эмпатия — он физически сопереживал чужой боли. Если со временем он научится сохранять при этом ледяной рассудок хирурга и принимать жесткие медицинские решения, из него вырастет истинный врач от Бога.

С трудом сглотнув вставший в горле ком и подавив стон, я взял со стола толстый графитовый карандаш.

— Итак, Волынский. Я в корне не согласен с твоей идеей массового переселения греков и армян в Дикое поле, — ровным, стальным голосом произнес я, с нажимом подчеркивая один из абзацев в плане развития Новороссии. Программа эта писалась под моим диктатом, но многие детали додумывал Артемий.

Искоса наблюдая за ним, я искренне не понимал: почему этот умный сановник наступает на те же самые грабли, что и Григорий Потемкин в моей прежней реальности? Какая-то историческая фатальность. Зачем срывать с насиженных мест, с черноморского побережья армянских и греческих купцов, руководствуясь параноидальным страхом, что они «могут оказаться не вполне лояльными» империи?

— Скажи мне на милость, а кто тогда торговлей заниматься будет? — я вперил в него тяжелый взгляд. — Или ты свято веруешь, что мы тут кровь проливаем впустую, не добьемся от турок открытия проливов и не пустим свои корабли в Южную Европу? В России и без того катастрофически мало людей, способных к истинной коммерции, к сложным финансовым оборотам! Нет уж. Оставим их на побережье. Более того, на первых порах я готов закрывать глаза на то, что они потянут контрабанду. А еще лучше — мы эту самую контрабанду жестко подчиним государству. И это принесет казне куда больше пользы, чем попытка содрать с них прямую подать.

Волынский замер, уставившись на меня совершенно круглыми, непонимающими глазами. Его стройная картина мира дала трещину. В голове сановника восемнадцатого века просто не могли срастись два взаимоисключающих понятия. С одной стороны — контрабанда, которую надлежит выжигать каленым железом. С другой — контрабанда, тайно контролируемая и поощряемая самой короной. Ведь если она подчинена государству, то это уже и не контрабанда вовсе, а самая что ни на есть изощренная монопольная торговля!

Читать ему лекции по макроэкономике я не собирался, но уверен — главный посыл этот лис уловил блестяще. Государство должно извлекать звонкую монету из всего. Оставить Крым и Черноморское побережье без этих пронырливых, деловитых торговцев — всё равно, что в моем будущем обесточить целый регион, отрубив ему электричество. Жизнь там просто замрет. А мне на этих отвоеванных кровью берегах нужна пульсирующая, богатая жизнь. Незаконная? Так пусть государство возглавит беззаконие, постепенно вводя его в правовое поле, но не забывая о прибыли и довольствии населения.

— Так что с этой блажью ты должен разобраться. Я категорически против выселения. Ежели у тебя найдутся железобетонные доказательства твоей правоты — я их жду. А если