И они с ней не справились. Так что, Пётр Миронович, от лица службы безопасности требую прекратить на время зарубежные встречи.

Генсек поморщился:

— Хорошо, я подумаю.

А подумать было над чем. Кто атаковал и с какой целью? И как теперь лучше ответить? Они и так уже активизировали резервы и ведут наступление по многим фронтам. Или это и есть ответ мировой закулисы? Или у неких спецслужб сдали нервы? Есть над чем работать.

— Сюда. Едем на крышу — вертолёт прибыл.

— Вадим Петрович, после оказания мне медицинской помощи вызовете все заинтересованные лица в посольство.

— Может, потом, Пётр Миронович.

— Время дорого, — в голосе Генсека появилась сталь. Он снова был на войне. Выполнять!

— Есть!

Информация к размышлению:

Но мало кто знает, что в 1920-е годы эта наука (а её тогда называли именно наукой) переживала настоящий бум в молодой Советской России. Над улучшением человеческой породы работали лучшие умы страны — биологи, антропологи, психиатры, генетики. И методы они предлагали… необычные. От поддержки талантливых производителей до запрета алкоголя. И почти никто — до поры до времени — не говорил о насильственной стерилизации. В 1920 году в Москве, в Институте экспериментальной биологии на Сивцевом Вражке, появился Отдел евгеники. А следом — Русское евгеническое общество. Отцом-основателем стал директор института, человек с необычной биографией: сын бухгалтера меховых королей Сорокоумовских, выходец из старообрядческой среды. Николай Кольцов. Биолог, каких поискать. Коллеги писали о нём: первым разработал гипотезу молекулярного строения и матричной репродукции хромосом (тех самых «наследственных молекул»), предвосхитив главнейшие положения современной молекулярной биологии. И первым из русских учёных привнёс физико-химический метод в биологию. В 1922 году под редакцией Кольцова вышел «Русский евгенический журнал». В Петрограде тем временем заработало Бюро по евгенике при Комиссии по изучению естественных производительных сил СССР. Оно занялось тем, что сегодня назвали бы обычной генетической работой: анкеты, обследования, экспедиции, популярные брошюры, публичные лекции и даже консультации для желающих вступить в брак.

рограммный труд Кольцова назывался смело — «Улучшение человеческой породы» (1923). Главная идея: надо создавать новый тип человека — HomoCreator, человека созидающего. И вот тут — внимание. Кольцов не предлагает ни стерилизовать «неудачников», ни помещать их в концентрационные лагеря, ни отстреливать. Он ратует за поддержку самых талантливых: создавать для них благоприятную среду, поощрять многодетность, помогать с жильём и работой. А главной опасностью для развития добрых генов русский учёный считал… ограничение рождаемости. «Этот новый человек — сверхчеловек, „Homo creator“ — должен стать действительно царём природы и подчинить её себе силою своего разума и своей воли. И если при этом он не всегда будет чувствовать себя счастливым, будет порою страдать ненасытимой жаждой всё новых и новых достижений, всё же, я полагаю, эти страдания святого недовольства — невысокая цена за ту мощь и за кипучую работу, которые выпадут на его долю». Кольцов писал: ни война, ни революция не имеют такого пагубного значения для евгеники, как сознательное ограничение потомства. Именно эта «скрытая бескровная» угроза подтачивает здоровье нации. Не отбор слабых, а отсутствие поощрения сильных — вот что ведёт к вырождению

Коллега Кольцова, биолог и генетик Юрий Филипченко, смотрел на вещи жёстче. Он считал: естественный отбор в человеческом обществе больше не работает. Его нужно заменить искусственным. В этом и есть задача евгеники. Филипченко разделял евгенику на поощрительную (поддержка лучших) и отрицательную (запрет на размножение неудачных особей). И если первая особых споров не вызывала, то вторая… «Отрицательный подбор применить к человеку в конце концов не так уже трудно, если прибегнуть для этой цели к тому достаточно мощному принудительному аппарату, которым располагает всегда государственная власть, и удержать от размножения нежелательные элементы общества при помощи известных законов или иным более действительным путём». Филипченко прямо указывал на американский опыт. В США в нескольких штатах уже тогда применялась стерилизация преступников, слабоумных и идиотов. И это, по его мнению, была эффективная мера. «Каждое человеческое существо имеет право на свою долю личного счастья, но не каждый имеет право быть отцом или матерью. Эта точка зрения иногда вызывает сильный протест, но это объясняется только нашим недостаточным знакомством с законами наследственности». Филипченко был убеждён: дело в невежестве масс. Просветишь людей — и они сами поймут, что стерилизация — благо.

Влияние на русских евгенистов оказал и английский математик Карл Пирсон — основатель биометрики, человек, который пытался применить статистику к эволюции. Он писал: «Интеллигентный средний класс есть позвоночный столб нации; из него выходят мыслители, вожди, организаторы последней. Члены этого класса не растут, как грибы, но представляют собой продукт длинного процесса подбора». Проблема, по Пирсону, в том, что именно интеллигентный класс сознательно ограничивает рождаемость. А значит, нация сама себя лишает будущих лидеров. «Воздержание и ограничение могли бы быть в высшей степени положительным социальным фактором, если бы они в первую голову уменьшали плодовитость неприспособленных; но если они начинаются с противоположного конца, они более чем бесполезны, они национально разрушительны по своим последствиям». Его цитировали, переводили, обсуждали. Идея о том, что «средний класс» — это элита, которую нужно беречь, легла на благодатную почву.

Самые радикальные предложения звучали из уст Михаила Волоцкого. Он открыто ратовал за легализацию стерилизации в СССР и внимательно изучал опыт американского штата Индиана. Волоцкой цитировал индианский закон: комиссия из врачей могла признать «недопустимым, чтобы заключённый (закоренелый преступник, идиот, насилователь, слабоумный) имел потомство». И тогда врачам предписывалось «совершить для предотвращения деторождения такую операцию, какая будет признана наиболее безопасной и действительной». Волоцкой защищал эту практику с удивительной страстью: «При оценке метода половой стерилизации будем прежде всего иметь в виду, что производство операций никоим образом не должно и не может преследовать какие-либо карательные цели. В самом деле, кому может придти в голову за что-то карать таким странным образом тех несчастных…» По его логике, стерилизация — это помощь и несчастным, и обществу. Одним — избавиться от бремени родительства (которое они всё равно не потянут), другому — от размножения биологического балласта.

Это главный вопрос, который задаёт себе любой историк, знакомящийся с материалами «Русского евгенического журнала». В СССР 1920-х годов всерьёз обсуждали стерилизацию, «нежелательные элементы», «вырождение расы». Звучит как прелюдия к нацизму. Но есть три важных отличия. Первое. Русские евгенисты почти никогда не связывали «плохую наследственность» с национальностью или расой. Для них «нежелательные элементы» — это душевнобольные, эпилептики, хронические алкоголики. Но не евреи, не цыгане, не славяне. Классовый