некой души восстания, очага всех мятежей, закона революционера в чистом виде. Но есть множество сопротивлений, случаев сопротивления – возможных, необходимых, невероятных, спонтанных, диких, одиноких или согласованных, ползучих, воинствующих, непримиримых, готовых к компромиссам, корыстных или жертвенных. И все они по определению могут существовать лишь в стратегическом поле отношений власти, хотя это не означает, что они – всего лишь «отдача» власти, ее оттиск, всегда в конечном счете пассивная и обреченная на бесконечную цепь поражений изнанка фундаментального господства. Сопротивления не исходят из неких инородных власти принципов, но в то же время они – не обманка, не заведомо неисполнимое обещание. Они – противная сторона в отношениях власти; они входят в отношения власти как неизбывный противник. И, как и власть, они тоже распределяются нерегулярно: точки, узлы, очаги сопротивления с неравномерной плотностью рассеяны во времени и пространстве; иногда они полностью мобилизуют группы или отдельных индивидов, иногда воспламеняют конкретные точки социального тела, конкретные моменты жизни, конкретные типы поведения. Вызывают радикальные разрывы, сплошные бинарные расколы? Иногда. Но чаще всего подвижные и непостоянные точки сопротивления вносят в общество расслоения, которые смещаются, ломая единства и провоцируя перегруппировки, проходя по самим индивидам, раскалывая их на части и пересобирая по-другому, очерчивая в них, в их теле и душе, непримиримые участки. Подобно тому как сеть отношений власти в конце концов образует плотную ткань, проходящую через аппараты и институты, не локализуясь в них четко, россыпь точек сопротивления пересекает социальные стратификации и индивидуальные единицы. И, вероятно, стратегическое кодирование этих точек сопротивления делает возможной революцию – примерно так же, как институциональная интеграция отношений власти служит опорой государства.

В таком поле силовых отношений и нужно попытаться проанализировать механизмы власти. Это позволит отбросить систему «Суверен – Закон», которой с давних пор одержима политическая мысль. Если Макиавелли был одним из немногих, кто мыслил власть Государя в терминах силовых отношений, – поэтому, наверное, так и возмущает его «цинизм», – то, возможно, стоит сделать следующий шаг и, обойдясь без персоны Государя, расшифровать механизмы власти исходя из имманентной силовым отношениям стратегии.

Возвращаясь к полу и к инстинностным дискурсам, которые взяли его в свое ведение, нужно теперь уточнить вопрос, требующий решения. Он не должен быть таким: как и почему в данной государственной структуре власть «вообще» потребовала учреждения определенного знания о поле? Или таким: какого рода общему господству служило с XVIII века стремление производить истинностные дискурсы о поле? Или таким: какой закон диктовал одновременно регулярность полового поведения и правильность того, что о нем говорили? Вопрос должен быть следующим: какие отношения власти действовали на самом непосредственном и локальном уровне в этом дискурсе о поле, в этой форме выпытывания истины, возникшей в определенный исторический момент и в определенных местах (вокруг тела ребенка, в связи с женской сексуальностью, в связи с практиками ограничения рождаемости и т. д.)? Как эти отношения власти сделали эти дискурсы возможными и, наоборот, как эти дискурсы служили этим отношениям власти опорой? Как динамика этих отношений власти менялась под влиянием самой их реализации: как усиливались одни стороны и ослаблялись другие, как возникали эффекты сопротивления и контрнагрузки, не оставляя места для догадки, будто имело место некое устойчивое, заданное раз и навсегда подчинение [assujettissement]? Как эти отношения власти стыковались друг с другом по логике общей стратегии, которая задним числом приобретает вид однонаправленной и волюнтаристской политики пола? Суммируем: вместо того чтобы соотносить все мельчайшие нападки на пол, все настороженные взгляды в его сторону, все препоны, которыми блокируют его возможное познание, с единой формой большой Власти, нужно рассмотреть неудержимое производство дискурсов о поле в поле множественных и подвижных властных отношений.

Это позволяет предварительно установить четыре правила, которые ни в коей мере не будут методическими императивами, а будут самое большее мерами предосторожности.

1. Правило имманентности

Не нужно исходить из того, что существует некая область сексуальности, по праву относящаяся к ведению научного – незаинтересованного и свободного – познания, но подверженная механизмам запрета со стороны экономически или идеологически мотивированной власти. Если сексуальность сформировалась как область познания, то не иначе как исходя из отношений власти, которые и учредили ее в качестве возможного объекта; и наоборот, если власть нашла в сексуальности свою мишень, то потому, что в сексуальность оказались способны вложиться определенные техники знания и процедуры дискурса. Техники знания и стратегии власти никоим образом не внеположны друг другу, даже если у тех и у других есть своя особая роль и они сопрягаются друг с другом исходя из их отличия. Поэтому нам нужно взять в качестве отправной точки, скажем так, «локальные очаги» власти-знания, например отношения, завязавшиеся между кающимся и исповедником или между верующим и духовником: в этих отношениях под знаком «плоти», которую нужно усмирить, различные формы дискурса – самоанализ, опросы, признания, толкования, беседы – запустили своего рода непрерывную циркуляцию форм подчинения [assujettissement] и схем познания. Подобным же образом другой «локальный очаг» власти-знания образовало, в основном с начала XVIII века, тело ребенка, которое попало под наблюдение, оказалось окружено в колыбели, кровати, спальне целой публикой родителей, нянек, слуг, педагогов и медиков, пристально следивших за малейшими проявлениями его пола.

2. Правило непрерывных вариаций

Не нужно выяснять, кто именно в области сексуальности обладает властью (мужчины, взрослые, родители, медики), а кто ее лишен (женщины, подростки, дети, больные и т. д.), кто обладает правом знать, а кто насильно удерживается в неведении. Выяснению подлежит скорее схема преобразований, предполагаемых самой динамикой силовых отношений. «Распределения власти», «присвоения знания» всегда представляют собой лишь моментальные срезы процессов постепенного усиления одной, сильнейшей, стороны, перехода перевеса к другой стороне или одновременного усиления обеих. Отношения власти-знания – это не заданные формы распределения, а «матрицы преобразований». Сложившийся в XIX веке вокруг ребенка и его пола ансамбль в составе отца, матери, воспитателя и врача претерпевал постоянные изменения, непрерывные сдвиги, одним из самых заметных результатов которых стал удивительный переворот: если исходно сексуальность ребенка проблематизировалась в рамках прямых отношений между врачом и родителями (принимавших вид консультаций, советов наблюдать за ребенком, предостережений по поводу его будущего), то в итоге в рамках отношений между психиатром и ребенком под вопросом оказалась сексуальность самих взрослых.

3. Правило двойной обусловленности

Ни «локальный очаг», ни «схема преобразования», какими бы они ни были, не могли бы работать, если бы не вписывались путем последовательных сцеплений в некую общую стратегию. И наоборот, никакая стратегия не могла бы вызвать общие эффекты, если бы не исходила из очень конкретных, тончайших отношений, служащих ей не объектом приложения и не выражением, а опорой и точкой прикрепления. Между