так что Марии Романовне не остается ничего другого кроме, как обреченно махнуть на меня рукой и удалиться в гостиную.

Где ее ждут идеальная дочь и такой же безукоризненный зять, который никогда не скажет теще слова против.

— Если ты хотел настроить мою родню против, то поздравляю. Тебе это удалось с блеском, Северский.

Выдержав небольшую паузу, произносит Славина, только в ее голосе нет ни грамма осуждения, а на дне хитрых серо-голубых глаз пляшут самые настоящие черти.

Как будто все это время до нашей встречи она сама хотела выкинуть что-то бунтарское и осадить возомнившую себя истиной в последней инстанции мать, но была для этого слишком правильной девочкой.

— Залить сухой хворост бензином, а потом бросить туда подожженную спичку — вообще мое призвание.

Парирую я лукаво и первым избавляюсь от слегка промокших ботинок. А спустя десять минут Славина показывает мне свое убежище, куда мы перетаскиваем пару пледов, заварник с чаем, чашки и внушительную пиалу с солеными крендельками.

В маленькой комнатке под крышей на чердаке очень уютно и совсем не пыльно. Тут даже есть небольшая книжная полка с потертыми томиками Гоголя и Булгакова, ваза с засушенными ромашками на тумбочке и несколько фигурных свечей в форме лотоса.

Я изучаю нехитрое убранство долгим внимательным взглядом и вдруг обнаруживаю, что эта простота мне намного дороже столичного лоска и пафоса. По крайней мере, рождественский вечер вдали от стеклянных небоскребов и оживленных магистралей воспринимается, как подарок небес.

— Я часто убегала сюда в детстве. Когда получала четверку по иностранному языку или литературе. Когда с третьего раза не могла сдать на «отлично» нормативы по физкультуре, легко дававшиеся одноклассницам. Когда на медленный танец понравившийся мне мальчик пригласил сестру и пошел провожать ее до дома, а я стояла у стеночки, спрятав руки за спиной, и глотала соленые слезы.

Разоткровенничавшись, делится со мной Аня едва различимым шепотом, когда Ванька оккупирует старенький продавленный диван в углу и утыкается в планшет, отрешаясь от всего мира, а мы с ней утопаем в мягких креслах-мешках, укутываемся в клетчатые пледы и устремляем взоры в небольшое окно.

Там буря набирает обороты. Снег крупными хлопьями ложится на землю. И дико воет ветер.

Только у меня на душе тепло и спокойно. От того, что мои пальцы переплетаются с Аниными подрагивающими пальчиками, а за грудиной зреет потребность рассказать Славиной о том, что она совершенно особенная и о том, что парень, который ее не разглядел, просто дурак.

Глава 17

Аня

Руки Марка живут своей собственной жизнью, взбудораживая притихших бабочек внизу моего живота, и поселяют под кожей необычайное тепло.

Хоть Северский не говорит ничего такого, рядом с ним я чувствую себя, на удивление, важной и ценной. Наверное, потому что беспечный обычно босс сейчас очень внимательно прислушивается к каждому моему слову и пытается вникнуть в истоки моих детских комплексов.

— Именно с того момента началось ваше противостояние? С той дискотеки? Или раньше?

— Я никогда не соперничала с сестрой. Просто принимала тот факт, что все всегда выбирают ее, как данность. Ася с самого детства была более покладистой, талантливой, усидчивой. А я никогда недотягивала до нее. Не хватала с неба звезд.

Я шепчу тихо-тихо, чтобы не отвлекать залипшего в планшете сына, и понимаю, что освобождаюсь от застарелых обид с каждым слогом, каждым выдохом, каждой фразой.

Все эти ситуации, которые я многократно гоняла в мозгу и из-за которых не раз и не два плакала под одеялом, перестают иметь значение. Потому что Марк притискивает меня к себе, запутывается ловкими пальцами в волосах и говорит то, что я всю жизнь мечтала услышать.

— Ты исключительная, Аня. Необыкновенная. Не позволяй никому убеждать тебя в обратном.

Заверения Северского лечебным бальзамом проливаются на мою изрядно потрепанную самооценку, и мы еще какое-то время сидим молча, тесно прижавшись друг к другу. Наблюдаем за тем, как снег заметает двор, и каждый катаем свои мысли.

Спустя десять минут Марк перемещается на диван, потому что Ваньке не терпится что-то ему показать. А я спускаюсь вниз, чтобы наполнить опустевшую пиалу крендельками.

Я крадусь в кухню на цыпочках, надеясь избежать столкновения с членами семьи, но везение — явно не то, чем я могу похвастаться. Перешагнув через порог, я врезаюсь в маму, неуклюже балансирую и с титаническим трудом ловлю выскользнувшую из рук посудину.

Звонко чертыхаюсь, запоздало прикусываю язык и тут же получаю мамин неодобрительный взгляд.

— Аня! Следи за манерами!

— Ну куда мне! Я же не Ася, чтобы питаться радугой и какать бабочками.

На пару мгновений я ввергаю маму в ступор своей нарочитой язвительностью, но она быстро оправляется и подбородком указывает мне на кресло, намекая на необходимость беседы.

Смирившись с неизбежным, я быстро сдуваюсь, пораженная таким ярким и таким непривычным всплеском эмоций по отношению к самому родному человеку, и послушно усаживаюсь, поджав под себя ноги.

Я снова превращаюсь в маленькую робкую девочку, которую родители отчитывали за серьезные и не очень проступки на этой самой кухне, и методично веду обратный отсчет.

Три. Два. Один.

— Аня, этот молодой человек, он твой…?

— Начальник.

— И крупный бизнесмен, я так понимаю?

— Да.

Я киваю сосредоточенно и не понимаю, к чему ведет мама до тех пор, пока она не припечатывает меня жестким и безапелляционным.

— Тебе нужно с ним расстаться.

— Но почему?

— Потому что он все равно тебя бросит. Наиграется и забудет, как десяток, или сколько их там было, девиц до тебя. Ты невзрачная, Аня. Заурядная. Слишком простая. Ты и Олега-то не смогла удержать. Что говорить о твоем боссе? Он явно привык к чему-то более яркому и экзотичному.

Без лишних эмоций, расчетливо чеканит моя собственная мать и снова топит меня в едкой жгучей обиде.

Мне бы горделиво вздернуть подбородок и отбить подачу на ее сторону поля, выдав что-то язвительное и сухое. Но у меня на это нет ни запала, ни эмоций. Апатия опутывает конечности липкой паутиной, маска покладистой дочери слишком сильно прилипает к лицу.

Поэтому я высвобождаю ноги, притискиваю колени к груди и продолжаю сидеть в этом чертовом кресле, больно кусая губы.

Наверное, есть в моей позе и в моем стеклянном взгляде что-то пугающее, раз мама смягчается. Она подходит ко мне осторожно, как к маленькому дикому зверьку, и принимается рассеянно распутывать пряди моих волос, чтобы собрать их в увесистую рыхлую косу.

Выдыхает длинно, разламывая повисшую между нами тишину, и пытается немного выправить ситуацию.

— Анют, дочь, я ведь о