— Что, Борис Валентинович?

— Наблюдаю, как на вас действует встреча с родной землей.

— А как на вас действует Дон?

— Весьма благотворно. Я даже попрошу остановить машину. Хочу немного поработать.

Есть золотое правило: художнику не мешай. Машина остановилась. Щербаков с большим блокнотом направился к песчаному берегу, а мы с женой художника Зоей Анатольевной занялись наблюдением, как молодые ростовчане развлекаются на берегу Дона. Вода уже была холодная, но юноши и девушки с визгом бросались в реку…

На другой день я позвонил секретарю Вешенского райкома партии Николаю Александровичу Булавину. Он сказал: «Все сделаем. Только самого Михаила Александровича сейчас в Вешках нет. Он в Москве».

Вечером, сидя в номере гостиницы, я спросил Щербакова:

— И все же, с каким чувством вы отправляетесь в Вешенскую?

— Знаете, — ответил он, — я даже рад, что Шолохова нет дома. Хорошо бы с ним познакомиться, когда уже что-то сделаю. Я ведь отлично понимаю, что мне предстоит не развлекательная поездка, не экскурсия с целью увидеть места, где живет и работает всему миру известный писатель. Предстоит нелегкий труд: попытаться языком живописи сказать свое слово о донском крае. Найти краски неповторимые, найти характерное и во множестве отдельных мотивов, состояний природы попытаться создать цельную, полнокровную картину.

— Земля донская! — продолжал Щербаков. — Это понятие включает в себя так много! И главное — на ней уж около семидесяти лет живет художник с необычайно сильным и острым поэтическим чувством. В своем трагическом четырехкнижии он рисует картины огромной силы. Мельчайшие детали, написанные выпукло и зримо, сочетаются с панорамами, от широты которых захватывает дух. И, представляете, я — «иногородний» новичок — вдруг дерзнул коснуться всего этого богатства своей кистью?! Но все решено, мы отправляемся в Вешенскую. Смогу ли увидеть, почувствовать и полюбить этот особый, своеобычный мир? Я далек от понимания пейзажа как просто изображения дерева, леса, реки, неба. Не сами предметы, а те ощущения, которые они вызывают, хочется мне выразить. Мельчайшую деталь не ради ее самой, а ради выражения общего чувства, состояния природы, размышлений, которые они вызывают.

— Ну что же, ни пуха ни пера.

Прошло много месяцев, пока мы снова в Москве увиделись с Щербаковым.

— Надо еще поработать, — говорил он при случайных встречах.

Но однажды раздался телефонный звонок, и художник требовательно сказал:

— Готов. Хочу показать вам работу и снова отправиться в Вешенскую. Пока там нет большой жары.

В мастерской художника мы смотрели осеннюю сюиту.

— Это только часть задуманного, — словно извиняясь, говорил Щербаков. — Хочу застать Вешенскую, когда там все зелено, все цветет…

— Какие воспоминания остались об осеннем Доне? Подумав, Борис Валентинович произнес:

— Вот сейчас увидите с этой горы все Вешки! Картина! — так торжественно провозгласил шофер, когда мы оказались на взгорье. Действительно, перед нами открылась широкая панорама Дона и мелкий бисер вешенских домиков на том берегу, а на первом плане огромный цементно-серый куб базковского элеватора — гордость всего района. Признаюсь, тогда ни одна струна не дрогнула в моем сердце. Я просто не понял восторгов нашего водителя. Да поначалу и Дон принял нас несколько сурово.

Не переставая дули ветры, неся мелкую песчаную пыль. Я много ездил, высматривал, и постепенно меня все больше захватывали и степь, и холмы с меловыми осыпями, дали, сливающиеся с небом у горизонта, и, конечно, Дон с его неповторимым, ему одному присущим колоритом. Я работал увлеченно, подставляя лицо всем ветрам на вершинах «обдонских гор» и крутых яров, так как меня все больше и неудержимо влекла к себе донская ширь.

Шолохов в ту пору был в Москве, и нам не удалось с ним познакомиться. Мы уехали около середины октября с двенадцатью пейзажами и с надеждой вернуться в Вешенскую в более благоприятное для работы время года. Это время наступило…

И вот на этот раз уже в номере Щербаковых в гостинице Вешенской мы смотрим весенне-летнюю сюиту. Просмотр предварительный. Самый строгий и ответственный впереди — у Михаила Александровича Шолохова.

— Машина стоит у подъезда, — сказал Булавин. — Картины — в машину, чтоб не ходить с ними по станице, а мы пойдем. — Он посмотрел на часы. — Уже без пяти семь. Михаил Александрович будет недоволен, если опоздаем к завтраку.

Михаил Александрович стоял на веранде дома.

— Сначала позавтракаем, а потом посмотрим…

И во время завтрака, за которым из края в край стола перекатывалась оживленная беседа, видно было, что Щербакова не оставляла одна мысль — как отнесется Шолохов к его труду.

— А смотреть пойдем в соседнюю комнату, — сказал наконец Михаил Александрович.

— Можно начинать? — спросил Щербаков, держа в руках первый пейзаж.

Шолохов внимательно посмотрел на художника.

— Конечно, Борис Валентинович. Ждем.

Щербаков поставил картину на стул. На переднем плане виднелось поле щедро созревающей пшеницы.

— Хочу назвать «Добрые всходы. Хутор Тонкинский», — проговорил художник.

Шолохов лукаво посмотрел на Булавина.

— А нельзя ли этот пейзаж пометить 73-м годом? — обратился он к Щербакову.

— Я его написал в этом году, Михаил Александрович.

— По таким всходам Булавина на круг заставят по тридцать центнеров хлеба сдавать. Как, Николай? — обернулся он к секретарю райкома.

— Все может быть, — вполне серьезно согласился Булавин.

Щербаков заменил пейзаж другим. Два огромных тополя оказались на переднем плане. Причудливое сочетание веселой жизни и уходящей в небытие старости виделось в этих тополях. Сочная зелень и отпадающая местами, отжившая, заскорузлая кора. «Бывалые тополя на Мигулянке».

— Да, бывалые, — задумчиво произнес Шолохов. — Старики.

— У вас в «Тихом Доне» в первой книге не о них сказано? — спросил Щербаков.

— И о них…

— За ними ваш дом, — проговорил художник.

— Даже церковь виднеется, — заметила Мария Петровна.

…Помните, в «Тихом Доне»:

«Там, где Дон, выгибаясь, уходит от станины к Базкам, рукавом в заросли тополей отходит озеро, шириной с Дон в мелководье. В конце озера кончается и станица».

Щербаков показал еще один холст.

— Островное, — сказал он.

Как-то особенно поразил всех этот пейзаж, на котором виднелось озеро и посреди него небольшой, поросший леском остров. Расположено оно километрах в семи к востоку от Вешенской, у подножия песчаных дюн, где высятся молодые сосенки и тонкие кусты краснотала.

Молчание прервал Анатолий Калинин:

— Михаил Александрович, не тут скрывался Мелехов?

— Немного ниже, — ответил Шолохов.

— Хорошо, — глубоко вздохнув, сказала Мария Петровна. — Сколько раз по этим местам мы с Мишей на лодке катались! — На глазах у нее заблестели слезы.

— Все это исстари знакомо, — тихо промолвил Шолохов.

— Живу здесь, работаю и все больше впитываю в себя ощущение невиданного простора и шири, — горячо заговорил ободренный добрым отношением художник. — Я много поездил по России. Но такой шири, такой широты еще нигде не