— Как живете, ребята?

— Каникулы! — прокричал один из них, и все, обгоняя друг друга, устремились к станичной площади…

…Ранним утром мы снова были у Шолохова. Он встретил нас в легкой блузе защитного цвета, поверх которой был надет легкий пиджак.

На выезде из станицы, там, где лежали горкой трубы, Шолохов сказал:

— Вот из этого родника пьет вся станица… Чистейшая вода… Не было бы его, пришлось бы брать воду из Дона, а это значит — строить очистные сооружения… Большие затраты… Выручает родник.

Мы ехали узкой проселочной дорогой, с одной стороны которой густились посадки, а с другой — расстилалось пестрое разнотравье, желтые, алые, голубые и синие цветы.

— Бывают такие годы, — проговорил задумчиво Шолохов. — Пятнадцать лет словно прячутся в земле цветы, а потом вымахает столько их, что и названий всех не знаешь… Какое-то биологическое чудо. Это, — сказал он, указав на чубуки, качающиеся под ветром темно-багряных, с малиновым отливом цветов, — татарник… О нем писал Толстой…

Машина подъехала к крутому, высокому берегу. Здесь Дон делал поворот. На другой стороне зеленел густой, отсюда, сверху, казавшийся малорослым лесок. Налево, под яром, желтел песчаный берег, а направо уходил в туманную роздымь берег, поросший деревьями. Вдали виднелись хаты Лебяжьего хутора… Шолохов подошел к самому обрыву и остановился. Взгляд его был задумчив, даже словно бы рассеян.

— Больше всего люблю я верховья Дона… Где еще такие места найдешь? — сказал он глуховатым голосом. — Нет-нет да и натолкнешься еще на диковатую местность… В низовьях такое не встретишь. — Он стоял на высоком берегу, в этом озаренном солнцем последних майских дней мире, словно бы ушедший в ту далекую, уже очень далекую пору, когда вот здесь, в этих местах, среди балок и яров, рождался «Тихий Дон», а еще до этого овеянные романтикой гражданской войны первые его рассказы, которые и сейчас, через полстолетия, так же волнуют нас накалом острой классовой борьбы, огненной лавой разлившейся здесь, в донских степях. И снова мысли уносились к страницам «Тихого Дона»… Может быть, в такое утро родились эти пронзительные, полные силы жизни строки четвертой книги:

«Туманным утром Аксинья впервые после выздоровления вышла на крыльцо и долго стояла, опьяненная бражной сладостью свежего весеннего воздуха. Преодолевая тошноту и головокружение, она дошла до колодца в саду, поставила ведро, присела на колодезный сруб.

Иным, чудесно обновленным и обольстительным, предстал перед нею мир. Блестящими глазами она взволнованно смотрела вокруг, по-детски перебирая складки платья. Повитая туманом даль, затопленные талой водой яблони в саду, мокрая огорожа и дорога за нею с глубоко промытыми прошлогодними колеями — все казалось ей невиданно красивым, все цвело густыми и нежными красками, будто осиянное солнцем.

Проглянувший сквозь туман клочок чистого неба ослепил ее холодной синевой; запах прелой соломы и оттаявшего чернозема был так знаком и приятен, что Аксинья глубоко вздохнула и улыбнулась краешками губ; незамысловатая песенка жаворонка, донесшаяся откуда-то из туманной степи, разбудила в ней неосознанную грусть. Это она — услышанная на чужбине песенка — заставила учащенно забиться Аксиньино сердце и выжала из глаз две скупых слезинки…»

Покачивали головами махровые татарники и еще какие-то неизвестные цветы. В небе проплывали легкие белые облака, звонко пели птицы. Весь мир был пронизан солнцем, запахом трав и недавних дождей и еще чем-то таким, чему нет названия, но от чего человек чувствует себя сильным и счастливым.

— Когда-то я здесь ловил стерлядь… В ту пору она еще водилась здесь, — сказал Михаил Александрович, словно возвращаясь на землю. — Ну что, поехали дальше?

Минуя хаты Лебяжьего хутора, подъехали мы к пологому в этом месте берегу Дона.

Недалеко от берега в черной просмоленной лодке виднелась фигура рыбака.

— Клюет? — крикнул рыбаку Булавин.

— Не больно клюет, — раздался ответ с лодки.

Узенькой тропкой с бугра к Дону спускалась девушка в синем плащике. Девушка была в очках и оттого казалась очень серьезной. Она подошла к воде, сбросила туфельки и побежала босиком по воде вдоль берега…

— Может, к посевам поедем? — спросил Булавин.

— Поедем, — согласился Шолохов.

Возле ржи машина остановилась. Булавин и Шолохов на ощупь пробовали колосья.

— Сырая еще, — сказал Булавин. — Урожай будет средний.

— По такому году для нас и средний будет хорошим, — заметил Шолохов. — Снега мало было этой зимой. Снег в дефиците оказался.

Пора было возвращаться в станицу. Мы ехали вдоль березовой лесополосы.

— Заяц! — вдруг крикнул шофер.

И в самом деле: по узкой дорожке навстречу машине мчался заяц. Шофер дал резкий сигнал. Заяц остановился, подпрыгнул, а затем как подстреленный кинулся в посадку.

— Знают косые, где спасаться, — улыбнулся Михаил Александрович.

Машина резво шла к станице. Где-то уже возле окраины Вешенской массивный каток трамбовал неширокую насыпь.

— Это к хутору Андроповскому дорогу тянут, — сказал Шолохов.

И я вспомнил: в тот самый первый довоенный приезд в Вешенскую я побывал и на этом хуторе специально для того, чтобы повидать одного старого казака, про которого говорили, что именно с него написан Шолоховым дед Щукарь. Я встретился с дедом. Он с полной уверенностью говорил, что это так и есть, и даже показывал мне едва видный шрам на верхней губе, как свидетельство того, что его действительно кто-то зацепил на рыбалке крючком, после чего за ним и утвердилась кличка дед Щукарь. Для того, чтобы продемонстрировать свою резвость, он даже пробежал тогда, к моему удивлению, метров пятьдесят. Это он сделал уже для того, чтобы у меня не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Щукарь, безусловно, написан с него.

Все это я и рассказал Михаилу Александровичу здесь же в машине.

Шолохов улыбнулся:

— Тут многие деды считали себя Щукарями. Но у того, Ивана Тимофеевича Воробьева, есть и другая особенность… Когда здесь, у Дона, в сорок втором году стоял Фронт, он подносил снаряды нашим артиллеристам, был награжден боевой медалью и очень этим гордился.

Мы подъехали к зданию Вешенского райкома партии, Булавин ушел в райком, а мы остались на улице с Михаилом Александровичем. Вскоре Булавин вернулся.

— Самолет из Ростова пришел.

— Ну что же, привет друзьям. Приезжай еще… — сказал Шолохов.

И в этот момент к Михаилу Александровичу подошли школьники младших классов. В белых рубашках и красных галстуках, они были даже чуть торжественны. Пионеры как-то сразу окружили Шолохова, и один из них, видимо, самый смелый, обратился к нему:

— Михаил Александрович, сколько вы книг написали?

Шолохов улыбнулся и потрепал мальчику его льняной чуб.

А через полчаса снова в «голубой стрекозе» мы взяли курс на Ростов. Шли мы низко, на стометровой высоте, минуя полосы дождя и солнца. Под нами