меня из своей жизни. Но у нее останутся мама с папой и Майлин. А в последнее время ей и так не до меня, так что вряд ли она будет сильно колебаться, прежде чем прекратить общение. Если что, пусть валят все на меня – мол, это была идея Леона – и не боятся потерять Кей. Но хотя бы кто-то из нас попытается…

– Ох… – Фран судорожно вздыхает и порывается положить руку ему на плечо, чтобы утешить, но в последний момент спохватывается. Ее пальцы едва касаются рукава Леона – и она отдергивает руку. Но глаза у нее влажные.

И не только у нее. В глазах Леона тоже блестят слезы. Ничего, конечно, удивительного, что он плачет, – удивительно, что из-за этого.

И удивительно, что все зашло так далеко. Я ни разу не задумывалась о том, каково им. Каково это вообще – быть по другую сторону отношений с Кейли. Я слышала только ее вечное нытье и раздраженные комментарии, когда всплывала тема семьи. Наверное…

Наверное, я думала, что это семейное отчуждение у них взаимное.

Как у меня с моими родными.

И я знала, что у них свои представления о Кейли, – еще в школе она всегда вела себя при родителях иначе, но я никогда об этом не задумывалась. Выбор как выбор. Мне и в голову не приходило, что они могут так цепляться за эту версию Кейли. Тянуться к ней, даже когда она их отталкивает. И вот теперь мне действительно жалко Леона – не немножко, а очень. Всех их жалко.

Семья Кейли – хорошие люди. Обычные, нормальные, простые люди. Хорошие. Так грустно, когда осознаешь: они сейчас чувствуют, что теряют ее, что за нее надо бороться.

Каково это? Даже хочется спросить. Может, у Кейли, может, у Леона. Каково это, когда семья готова бороться за место в твоей жизни?

Как можно отбросить семью, словно она ничего не стоит? Сердце щемит так остро, так резко, что это чувствуется как настоящая, почти физическая боль. Рассеянно тру грудную клетку, будто могу прогнать эту боль, но она не отступает.

– Мне жаль, Леон, – тихо говорит Фран. – Это… Вам всем, наверное, очень тяжело. Мне кажется, это было очень трудное решение. И… Думаю, с твоей стороны это очень смело.

Он смеется – но это глухой смех, лающий какой-то.

– Дурацкий порыв, но… Это единственное, что я действительно могу сделать. Она хочет, чтобы я встал и произнес речь: как мы счастливы в связи с ее свадьбой, как мы рады принять Маркуса в семью, и… Неужели в глубине души она не понимает? В смысле, папа – наш папа – плохо переносит толпу и, наверное, просто в обморок грохнется, если попробует выступить с речью. Но он и пытаться не стал – после того, как Кейли заявила, что он не способен вести ее к алтарю. У него старшая дочь выходит замуж, а он даже не хочет… попытаться. Попытаться встать и сказать хотя бы: «Поздравляю вас обоих». Вы представляете, как тоскливо на это смотреть?

Я – не представляю.

Не могу представить. Правда не могу.

Он долго смотрит на Фран, и ее милое личико морщится от сочувствия. На меня Леон даже не глядит. Он не хуже меня знает, что мне не понять.

Моя-то семья никогда не была дружной – даже до того, как все развалилось.

– Это хотя бы благороднее, черт возьми, чем отменять свадьбу из-за измены, – бурчит он, и я снова пинаю его под столом. На этот раз, кажется, посильнее. И не жалею об этом.

Потому что мне жалко Фран. Может, у нее и сомнительные мотивы, но она же не со зла. Она сама сказала – и, уверена, не лукавила, – что старается и ради Кейли: грустно быть замужем за человеком, который влюблен в другую. Я не говорю, что это благородно, но Маркус-то совсем не обязательно должен вести себя как козел.

Открываю рот, чтобы спросить – насчет его плана, насчет этой его речи, насчет того, предупредит ли он родителей.

Но вместо этого у меня вырывается мягкое:

– А с чего ты взял, что это хоть что-то изменит?

– Что?

– Маркус. Если она за него не выйдет. Если свадьбы не будет.

Поднимаю на него взгляд. У Леона глаза того же цвета, что у сестры. Только более теплые. Более… человечные, что ли. Продолжаю:

– С чего ты взял, что она станет такой, какой вы все хотите ее видеть? А если нет? Если дело не в нем? Что, если стервой она как была, так и останется, а разница только в том, что до вас это наконец-то начинает доходить?

Леон долго смотрит на меня – похоже, он впитывает мои слова, прокручивает их в голове, пытается осмыслить. Под его пристальным взглядом сердце колотится как бешеное, во рту – кислый привкус. Я правда это сказала? Я правда так поступаю? Да нет же, я лучшая подруга Кейли, с чего бы мне сидеть тут и нести всю эту чушь, даже намекать на такое?

Но нет, именно так я и поступаю.

Леон свято верит, что сестра ведет себя так из-за Маркуса, а не потому, что она по своей сути именно такая… Он готов потерять шанс наладить отношения с сестрой, лишь бы за нее побороться, собирается сорвать свадьбу в последний момент, чтобы ее «спасти»…

Да не нужно ее ни от чего спасать.

Не заслуживает она, чтобы за нее боролись.

Она лгунья, виртуозная манипуляторша, насквозь эгоистичная, самовлюбленная, зазнавшаяся дрянь – именно так ее семья воспринимает Маркуса.

Если Фран может сидеть тут и заливать, что Кейли имеет право знать о чувствах жениха к другой девушке, – я что, не вправе сказать, что ее родные заслуживают знать, не гоняются ли они за призраком?

А Леон – бедный душка Леон, который просто пытается поступить правильно ради семьи, – смотрит на меня так, будто даже не может представить себе мир, в котором его сестра и есть та самая стерва.

– С чего ты взял, – говорю я, едва различая собственный голос за грохотом в ушах, – что без него она станет чаще приезжать домой, будет со всеми вежливее, перестанет задирать нос и строить из себя невесть что? Думаешь, она перестанет выбрасывать ваши подарки, ныть, что приходится навещать родных вместо… да вместо чего угодно? Перестанет врать и выдумывать отговорки, лишь бы время на вас не тратить, если ей это невыгодно? Она вас всех ни во что не ставила задолго до Маркуса. Вы